Мария Семенова Феликс Разумовский 
Черная звезда

«Черная звезда»: Азбука; Спб.; 2015
ISBN 978-5-389-10774-8
Аннотация

Из глубин Поселенной, из Черного Далека прилетела огненная звезда, уничтожая все живое на своем пути. Немногим повезло выжить после ее падения. Пятеро молодых людей вынуждены бежать с поверхности земли в мрачный мир подземных городов, где обитают снаги. В былые времена жили на земле два могущественных племени – альвы и снаги. В Великой войне альвы победили и загнали снагов в глубокие подземелья. Сами же альвы куда-то подевались – наверное, ушли в другие миры. Однако не все альвы исчезли – то тут, то там появляются люди с таинственной отметиной в виде звезды на плече. Вот и у одного из пятерых появился такой знак. Кто же он, этот молодой ученик кудесника? Какая судьба уготована ему в изменившемся после катастрофы мире?  

Феликс Разумовский, Мария Семенова
Черная звезда

© Ф. Разумовский, М. Семенова, 2015
© В. Аникин, иллюстрация на обложке, 2015
© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
Издательство АЗБУКА®

Беглецы

– Что, родная, притомилась? – Крепкий, ловкий в движениях парень замедлил ход и обернулся на свою спутницу, шагавшую за ним по лесной тропе след в след. – Скоро уже отдохнем, перекусим. – Подмигнул и не удержался, с любовью прошептал: – Соболюшка моя…
Спутница его была на диво хороша. Стройная, статная, легко уклоняющаяся от хлестких еловых лап. Во всем ее облике читались решимость, твердость и чувство собственного достоинства, по всему было видно, что она хорошо знает себе цену и готова за себя постоять.
– Да нет, любый. – Она показала в улыбке ровные зубы, в зеленых глазах вспыхнули огоньки счастья. – С тобой хоть на край света. До белой березки, что на могиле посадят!
Несмотря на нелегкую дорогу, тяжелую котомку и расставание с родным домом, душа ее пела. Хвала богам, что и постылый женишок Лось, и свадебный – который комом в горле – блин, да и сама немилая свадьба остались где-то там, в прошлом. В двух днях пути по дремучим лесам. Лось, конечно, парень неплохой, надежный… но как с нелюбимым жить? Какое все же счастье, что поспел вернуться Стригун… и сейчас шагает впереди, мягко переставляет ноги в ладных, доброй кожи сапогах. Как будто ведет суженую к счастью, о котором она уж было и думать оставила…
Красу-девицу звали Брониславкой, и была она действительно из рода Соболей. Может, именно поэтому над сияющими от счастья глазами правильными дугами чернели соболиные брови, а сама девушка двигалась меж деревьев с ловкостью лесного зверька. Прочь, прочь от родного селения!
А началось все аж две седмицы назад, когда к родному очагу прибыл он, ее милый. После трех долгих лет разлуки. Где только носила его судьба? Что успели повидать синие, словно озера под солнышком, глаза?..
Три года тому он ушел с заезжими коробейниками-ходоками, можно сказать, жеребенком-стригунком, а вернулся настоящим Стригуном – крепким, широкоплечим, хорошо знающим людей и жизнь. Плечи обтягивал заморского кроя плащ, на боку висел не нашенской работы нож, а в тугом кошеле безошибочно угадывалось серебро… Совсем другим человеком вернулся Стригун. Однако Брониславку не забыл. Все помнил: и как уводил ее из хоровода в ночную тьму, и первое прикосновение губ, и как яшмовую бусину при расставании подарил… Видимо, сердцем чуял, что дождется его Соболюшка, не устанет греть каменную каплю на груди, будет видеть его, Стригуна, в своих девичьих снах. Только вот ни о Лосе, ни о намеченной свадьбе знать ему было неоткуда…
Деваться некуда, решили парень с девкой бежать. Куда? А куда глаза глядят. Вначале все лесом, до большой реки, на берегу которой можно достать лодку, затем вниз по течению до портового города Ансалана, ну а там уж… Мир велик, говорил Стригун, моря судоходны, а серебра в кошеле на первое время хватит.
Изо всех сил торопились они с Брониславкой лесными звериными стежками, и в спину их словно подгонял ветер счастья и надежды.

На другом конце тропы, где-то за полдня пути, тоже торопились. Хрустко топтали тропу, отшвыривали в стороны ветки.
Трое: обманутый жених Лось, его дядька Ваддей – и Злынько, Ваддеев пес. Погоня была шумной, яростной, – казалось, вдогон беглецам ломилось стадо секачей. Правду сказать, сам Лось шагал без желания, нехотя, и голову поднимал редко. А что, спрашивается, особо ноги сбивать? Мила Брониславка, пригожа и со всех сторон хороша… да только, хоть ты тресни, нелюба. Это дядька Ваддей спит и видит породниться с Соболями. У тех и достаток, и известность, и кузнечное мастерство…
Где ж ты, где, Мышка Остроглазка… милая, желанная, недоступная… Как же, так и позволила многочисленная родня первому на всю округу усмарю породниться со знахаркой. Как в спину вступит или злая лихорадка случится, бегут небось к ним, а вот сватов засылать…
Может, правильнее было бы бежать сейчас по тропе не с Ваддеем, а с той, что по ночам является во сне? Вот бы к широким плечам да еще и душу орлиную…
– А ну наддай! А ну-ка живее!
Дядька Ваддей шагал яро, нетерпеливо, глаза так и горели. Правда, движению мешало брюхо, зато помогал пес. Огромный брехливый цепняк тащил хозяина вперед с изрядным усердием. Догнать, схватить, поженить! И потихонечку выведать, отчего это у кузнецов из рода Соболей получаются такие искрометные мечи, надежные кольчуги и ножи, которыми хоть быка разделывай, а стали не затупишь. И почему у самого Ваддея так не выходит?
Осенний день тем временем близился к полудню. Сквозь густой смарагд еловых лап золотым дождем проливалось солнце, лес был полон жизни, тайны, неприметного чужому взгляду движения. На укромной полянке, где пробивался родничок, Соболюшка и Стригун остановились, скинули обувь, давая отдых ногам, развели маленький, но жаркий костерок. Вытащили хлеб второго дня пути, глиняный горшок с топленым салом, накрошили пару головок чеснока, согрели в котелке вкусную родниковую воду. В кипяток Стригун щедро добавил меду и с бережением какого-то черного порошка, отчего получился духовитый, радующий душу янтарный взвар. Целый пир – вдвоем, на зеленом ковре, среди трав, под свадебные гимны птиц и пение родника…
– Любый мой…
Наевшись, Соболюшка положила голову Стригуну на плечо, замерла, чувствуя руку на своем бедре, крепко смежила ресницы… и близко ощутила, как бьется в широкой груди его сердце. О боги, счастье – вот оно! Так бы и сидела здесь в объятиях милого дружка, пока не разлучит Смерть-Морана. Чтобы только руки, губы, его плечи… бьющиеся в едином ритме сердца. Чтобы только он. Единственный, родной…
Однако настоящая жизнь мазана не медом, а по большей части слезами и кровью. Нужно было идти, пока солнце высоко. Ибо ночь в лесу, если хочешь встретить утро, лучше проводить у костра, не смыкая глаз, держа верный нож наготове…
– Пошли, милая. – Стригун со вздохом поднялся, поправил добрую, с костяными пуговицами рубаху, посмотрел на солнце. – Если все будет ладно, завтра к полудню выйдем к реке. Ну а там уж… Найдется на этом свете местечко и нам. Хотя бы и такое, где пальмы вместо елок.
Ага, хочешь насмешить богов, поведай им свои планы! Не прошли они и двух полетов стрелы, как Соболюшка подвернула ногу. Поскользнулась при переходе сонной лесной речушки. Всего-то невзрачный узенький ручеек, а поди ж ты. Стройная нога в опрятном поршеньке начала синеть и опухать на глазах. Еще хорошо, что водица в ручейке была как с ледника. Остудили больную ступню, перебинтовали туго… и все равно куда с такой уйдешь?
– До зимы далеко, – улыбнулся Соболюшке Стригун. – Река небось завтра не встанет.
Вытер с девичьей щеки досадливую слезинку, коротко кивнул и отправился хлопотать по хозяйству – ставить шалаш из еловых лап, собирать изобильные грибы.
Двигался он неспешно, без лишней суеты, чувствовались сноровка, уверенность и умение. Вечер они встречали возле уютного костерка, и в котелке совсем по-домашнему закипала похлебка. А в просторном, построенном на совесть шалаше ждала роскошная, воистину свадебная постель. Все-таки счастье – вот оно. Какая такая нога, какое что?
К утру опухоль спала, однако ступня болела нисколько не меньше.
– Завтра дальше пойдем, – успокоил Соболюшку Стригун.
Выскреб котелок и отправился на промысел – добывать обед. Удача не оставила его, камнем из пращи он зашиб глухаря. Однако в полдень, когда он с добычей вернулся к шалашу, все хорошее кончилось. В лесу послышался собачий лай.
– Никак по наши души, – нахмурилась Соболюшка. – Это ж погоня…
Про себя она решила твердо: чем за Лося, лучше в гроб. Если не понимает, что насильно мил не будешь, пускай приходит. Руки у нее крепкие, зубы острые… конечно, не против мужских пудовых кулаков, но глаза выцарапать как-нибудь уж сумеет…
– Пускай приходит, – словно прочитал ее мысли Стригун и тоже нахмурился, весьма нехорошо. – Уж мы встретим.
Отдавать любимую он не собирался. На поясе – острый нож в локоток, в левом голенище – засапожничек, в правом – плетеный кнут. Да не простой, а с трехгранным железком на конце. Правильно ударить, так и броню прошибет.
Лай между тем приближался, тревожил дремучий лес, становился все отчетливей и злей. Наконец послышались пыхтенье, топот, ругань, треск… и из-за деревьев выскочил пес. Он тащил за собой огромного рыжебородого мужика, державшего цепь. Тот был шириной с дверь, брюхат и зол, а на боку имел в ножнах меч в полторы руки. Во как!
Последним возник здоровенный угрюмый парень. Соломенные волосы слиплись от пота, васильковые глаза смотрели куда-то в землю, вроде бы даже со стыдом.
– А-а-а, женишок Лось с дядькой Ваддеем, – сквозь зубы прошептала Соболюшка.
Ваддей с ходу повысил голос:
– Что ж ты, вор, а? Чужих невест…
Песий лай заглушал его голос.
– А ну цыц! – пнул его Ваддей. Рык сменился визгом. – Я те дам, чужих невест… Тать полнощный!
На Стригуна он смотрел с ненавистью. Какая невеста, это у него, у Ваддея, украден был секрет кузнечного мастерства. За такое ответ один – голову с плеч!
Однако Стригун за словом в карман тоже не лез.
– Ты бы потише, любезный, – проговорил он с ухмылкой. – Бывает, длинный язык делает шею короче. Еще раз откроешь рот, уж не обессудь.
А сам поставил поудобнее ногу, чтобы в случае чего легко вытащить кнут. Тот самый, с трехгранным железком.
– Потише? – оценивающе глянул Ваддей. Еще круче нахмурился и властно повернулся к Лосю. – А ну-ка дай ему раза, чтоб повылезли глаза! Испеки пирог во весь бок! Давай, паря, давай, он у тебя невесту украл! – Мгновение помедлил, не дождался ответа и требовательно дернул поводок: – Тогда ты давай, Злынько! Куси, рви!
Дворняга-пес, всю жизнь проведший на цепи, после удара сапогом перестал понимать, чего от него хотят, и лишь с мольбой глядел на хозяина. В глазах тлел испуг – больше по ребрам получать ему не хотелось. Что делать-то? Что не так?..
– Помощнички, чтоб вам! – страшно выругался Ваддей, бросил цепь и решительно стал поддергивать рукава. – Ну тогда сам пойду. Держись, ворюга, чтобы без обид!
Широко размахиваясь, мощно повел плечом и… грузно приземлился на траву, потерявшийся, с расквашенным носом. Стригун не стал ждать, пока прилетит кулак, сам сунул хитрым вывертом от «подола» снизу вверх. Очень даже хорошо сунул – челюсть у Ваддея так и отвисла. Впрочем, дядька жениха тут же вскочил, опять выругался и, уже совсем ошалев, выхватил из ножен меч. Все, шуточки кончились! Полтора локтя пусть и скверной, но стали – это не молодецкий кулак…
– Дядька, ты чего, дядька, охолони, – бросился к Ваддею Лось.
Соболюшка закричала, а Стригун, не мешкая, отступил и выдернул из-за голенища кнут. Сдержанной яростью горели синие глаза, ярко сверкнуло на солнце бритвенно-отточенное железко…
В воздухе, напоенном ароматом хвои, стал слышен запах смерти.
И в этот миг из-за деревьев вышел человек. Он был не мал ростом, статен и широкоплеч, а шел так легко, словно из милости касаясь подошвами земли. Капюшон откинутого на спину плаща позволял рассмотреть безбородое лицо, собранные в косицу волосы и большие глаза под черными густыми бровями. Пронзительно-зеленые, словно осколки малахита. От всей фигуры чужака веяло таким спокойствием и силой, что с первого взгляда хотелось поклониться ему в пояс.
Он с укоризной посмотрел на Ваддея и негромко сказал:
– Не торопись искать смерть. Скоро она будет везде… Думай лучше, как сберечь жизнь.
Голос у незнакомца был негромкий, но раскатистый, пробирающий до самого сердца.

Славко и Кудесник

Кудесник тронул за плечо крепкого длинноволосого парня:
– Слушай мою волю, Славко… Благословляю тебя за Силой.
Сам Кудесник был сухонький, среднего роста человек, но что-то в нем внушало почтение. Может быть, глаза, огромные, лазоревые, заглядывающие в самую душу. Кто способен вынести такой взгляд?
Парень так и сломался в поклоне:
– Учитель… – В голосе, почтительном и кротком, мешались радость и изумление. – Разве я уже…
Они стояли у мостика через Окружной канал. Ветер тревожил вершины деревьев, окруживших прозрачный купол в середине Священной рощи. Уже распустились ароматные ночные цветы… Чистое, благодатное место, божественная обитель на земле!
– И не мешкай, – велел Кудесник, коротко кивнул и, взглянув зачем-то на темнеющее небо, порывисто вздохнул. – Выступай завтра поутру. На вот, возьми. – И вытащил из складок одежды клубок тончайшего лыка, сплошь завязанного затейливыми узелками.
Это была дивная путеводная карта, без которой к Поясу Силы дороги нет. Наобум не отыщешь ни тайных троп, ни заповедных дорожек, ни сокровенных проходов в горах. Сгинешь в дремучих лесах, пойдешь на корм зверям, свалишься в бездонную пропасть. Чужаков и самозванцев у Пояса Силы не ждут.
– Учитель! – Голос Славки окреп и зазвенел от восторга. – Я дойду! И возьму Силу! А потом вернусь!
Да, он дойдет до тройного кольца каменных громад, добьется ученичества у жрецов… примет бубен о двенадцати бубенцах… и вернется, чтобы стать, как учитель, волхвом первого уровня посвящения, кудесником… станет учить божественному промыслу народ.
– Как просто у тебя получается. Вот бы вправду знать все наперед… Человек предполагает, а боги… – Кудесник, снова взглянув на небо, невесело кивнул и неторопливо расстегнул пояс. – На, владей… Не ближний свет небось. Его зовут Огненный Луч.
Опоясан он был не ремешком каким – мечом, укрывающимся от нескромных глаз в неброских кожаных ножнах. Миг – и словно со змеи сошла та кожа, открывая все великолепие дивного клинка. Отдающего в голубизну, с проступающим узором, гласящим о мастерстве древних кузнецов… Сколько стоит такой подарок? Сто быков? Двести? А может, и вовсе нет ему цены…
– Учитель… – в третий раз выговорил Славко, задохнулся от восторга, преклонил колено, бережно принял меч. – По мне ли честь…
В чем в чем, а в клинках он разбирался. И не просто разбирался – владел изрядно. И сам Кудесник, и ученики его служили Огненному Богу, покровителю воинской чести.
– Сказано, бери! – Кудесник живо убрал меч в ножны и властно повысил голос. – Вставай! – Сам опоясал Славку, звонко щелкнул замком и разом сменил разговор: – Сила обитает везде, а большей частью дремлет в тебе самом. Жрецы-веды, коли все ладно будет, лишь дадут тебе ключ к тому, что у тебя в избытке и так… Сильнее человека только боги… да и то, говорят, не всегда. Ну все, давай обнимемся на прощание – и ступай. Боги тебе в помощь.
Резко отстранился, коротко вздохнул и, не оглядываясь, пошел прочь.
– Спасибо, учитель, – запоздало шепнул Славко, смахнул со щеки нежданную каплю и, еще не очень веря в случившееся, задумчиво побрел к себе…

В ту ночь он спал плохо, все больше думу думал, чем видел сны. О боги, за что же ему такая честь? Вперед старших учеников отправиться в путешествие за Силой… А впрочем, учитель всегда выделял его среди всех, любил, как родного сына. Он-то и заметил, как на плече у Славки открылся знак, похожий на звезду… Как же давно это было – двенадцать лет назад! Он теперь уже не тот юнец, что тогда был. Крылья окрепли – сумеет доверие учителя оправдать. Он дойдет и вернется. Вернется настоящим кудесником…
Утром, едва окрасился небоскат, Славко уже был в пути. Ноги в крепких сапогах мягко ступали по тропе, на плечах удобно сидел мешок-горбовик, а зоркие глаза смотрели по сторонам. Могучие стволы, брызги рдеющей брусники. Грибов – несметное множество, только руку протяни да поклонись. А воздух! Густо настоянный на хвое, ягодах, зеленой лесной влаге…
Славко уверенно держал направление, поглядывал то на солнце, то на муравейники, то на мхи на древесных стволах. Ну и клубочек, подаренный Кудесником, конечно, помогал. Размотаешь еще чуток лыка, глянешь – и все как на ладони.
На четвертый день пути, когда кончился домашний хлеб, он вышел к Великаньей Пяте. Она была в точности такой, как описывал Кудесник, – массивной, не понять какого камня, зеркально отполированной плитой, плотно вросшей в землю. Поговаривали, что был это верхний ярус исполинского храма, глубоко ушедшего в твердь. Еще поговаривали, что пята эта двигалась сама по себе, будто бы под действием неведомых сил. Сделали Пяту то ли боги, то ли великаны, то ли люди-исполины. Вот так: уж имена племен забылись, память ржой поросла, а на плите – ни трещинки, ни скола, ни изъяна. И родничок, что бил из-под нее, имел волшебную силу: целил раны, гнал прочь болезни и усталость, поселял в сердце умиротворение и покой. На водопое волк здесь стоял бок о бок с ланью…
Славко подошел к гигантскому зеркалу, нагнулся к его поверхности, глянул и обомлел – не увидел отражения. Ни себя изумленного, ни неба, ни облаков. Ничего! Только серебрилась холодная, точно лед, пустота. Зримое ничто. Идеальное, несмотря на пролетевшие века…
А вот зверья на водопое хватало. Ручеек питал небольшое озерцо, и берега его хранили следы волков и лосей, медведей и вепрей, зайцев и лис. Здесь царили лад, согласие и мир. Великанья Пята и впрямь была волшебной.
«Рассказать кому – не поверят», – покачал головой Славко, почему-то вздохнул и бочком, бочком, дабы не потревожить никого, начал придвигаться поближе. Ему тоже почему-то сразу захотелось пить. Да и баклагу-то, что висит на боку, наполнить не мешало. Дорога-то дальняя, мало ли что дальше ждет…
Он обошел стороной кабанье семейство, появившееся из кустов, встал на колени у воды… и внезапно, уже который раз за сегодня, изумился – увидел на другом берегу белого тура-единорога. Точь-в-точь каким его описывал Кудесник. С золотистой гривой, точеными копытами и острым винтообразным рогом. Откуда бы?.. Такой тур обитать должен в дебрях, что простираются вокруг Пояса Силы, а никак не здесь. Что ему тут? Прискакал в такую-то даль водицы испить? Это умудренный-то, ведающий что и как заповедный зверь? Да, впрямь чудеса…
Славко напился от души, наполнил баклагу и пошел дальше.
Удивляться скоро не стало сил. Еще тур-единорог… и еще, и еще… Гигантские вепри… кинжалозубые ба́бры… Зверье, откочевавшее из родных лесов, не пряталось от человека. Более того, иные смотрели на него так, словно хотели что-то сказать…
Утром десятого дня пути Славко разбудила тишина. Не пищал в чаще рябчик, не отзывалась ему кукушка, не славили восход солнца кедровки и корольки. Казалось, лес вымер.
«Только вам, кровососам, ничего не делается, – досадливо хлопнул Славко надоедливого комара, вылез из шалашика, втянул ноздрями густой еловый дух. – Ну, поздорову, лес-батюшка. Здравствуй, новый день!»
Фыркая, умылся росой, достал вчерашнего печеного гольца с растертой берестой… Посмотрел оценивающе по сторонам. И когда уже почти покончил с рыбой – увидал сову. Старую ушастую ночную хищницу. Ярким солнечным днем. Она то резко взмывала ввысь, то почти припадала к траве. Стремительно описывала круги и металась зигзагами. Махала беспорядочно крыльями, теряла перья… и словно раз за разом натыкалась на какую-то препону. В полнейшей тишине пыталась преодолеть невидимую черту – и не могла.
Славко вдруг понял, что здесь была граница, отделявшая наш мир от прочих, и сова изо всех сил пыталась уйти. Куда, почему?
А еще Славко вдруг услышал гул. Не ушами услышал. То ли сердцем, то ли душой, то ли всем своим существом. Очень слабый такой гул, едва различимый… Тем не менее от него сбивалось дыхание, холодела кровь, туманило глаза. Хотелось лечь, крепко-крепко зажмуриться, свернуться, как младенец в утробе, ибо это оказывала свой голос смерть.
Однако Славко встречался с нею не раз. Поэтому он доел гольца, встал и, уже ничему не удивляясь, двинулся дальше. Проворно измерял шагами тропу, всей кожей чувствуя, как приближался гул.
Он шел откуда-то с неба, из немыслимой выси, и нес не просто смерть, а конец всему. Обещал разрушение привычного мира, в котором солнце, воздух, свет, человеческое тепло… Все погибнет, останутся лишь холод и темнота.
К полудню это был неслышимый гром, в небе словно бушевала потаенная гроза, грозившая это самое небо обрушить.
«Бог мой огневой, бог трижды достославный, охрани меня», – сотворил Славко обережный знак.
Вышел на поляну… и не сдержал грустной усмешки: эх, люди, люди, все неймется вам. Скоро мир рухнет вам на голову, а вы…
На полянке у шалаша стояли четверо. Крепкий ладный парень с красивой девкой и двое здоровенных мужиков. Один из мужиков, тот, что постарше, держал в одной руке меч, а в другой – злобного пустолая на цепном поводке. Судя по лохматому поджатому хвосту, пес был испуган и не особенно понимал, что происходило.
А ведь дело шло к смертельной драке. Скорее всего, из-за красавицы-девки. Сейчас прошьет воздух сталь, трава окрасится теплой кровью, а в это время сверху на головы с немыслимой высоты…
И почему-то жальче всего Славке было пса, испуганного и дурного.
– Не торопись искать смерть, – сказал он с угрозой меченосцу. – Скоро она будет везде. Думай лучше, как сберечь жизнь…

Люди и стихия

– Что? – вепрем заревел Ваддей. Даже забыл про Стригуна и, потрясая мечом, начал придвигаться к Славке. – А ты кто таков, чтобы меня учить? А?
На самом деле он скорее обрадовался его появлению, ибо понял, что переборщил. Вынутый меч просто так обратно в ножны не сунешь, а пускать кровь Стригуну… Ох. У того дом, очаг, родня, братья, знакомые, соседи. А тут – какой-то чужак, перекати-поле, бродяга, незнамо кто. Рукоятью ему, да в наглую харю. Граненым «яблоком» между глаз. Чтобы на всю жизнь запомнил. Если, конечно, унесет ноги…
Только не получилось. Чужак встретил его беспощадным пинком в пах, от которого Ваддей согнулся, рухнул на колени, забыл про все на свете, в том числе и про меч. Правда, о клинке ему скоро напомнили – звонким ударом плашмя в четверть силы по спине. Но этим сражение и закончилось – Ваддей уткнулся носом в землю, а меч со свистом улетел через всю поляну в кусты. За ним с задорным лаем припустил недоумок Злынько.
– Слушайте меня, люди. – Славко вытер руку о штаны, коротко вздохнул и посмотрел на небо. – Надо хорониться, скоро боги явят нам свой гнев.
Люди, не торопясь убегать и прятаться, смотрели на него очень по-разному. Лось – настороженно, Соболюшка – с интересом, Стригун – уважительно, с нескрываемым почтением. Сам далеко не промах, он уже приметил и Славкин бесценный меч, и безбородое лицо, и ловкость в движениях. Уж не Странник ли, человек от богов, обладающий Силой, встретился ему на пути?.. Вон что с Ваддеем играючи сотворил, не поморщился даже, словно от мухи докучливой отмахнулся…
В небе между тем стало происходить что-то странное. Дневная голубизна словно выцвела, на солнце набежала тень… и появилась яркая, оставляющая дымный след звезда. Миг – и она стала распадаться, проливаться огненным дождем, рисовать на небе исполинские дымные хвосты до земли. Раздался такой грохот, словно действительно обваливалось небо. Разверзлась бездна, готовая поглотить мир…
– Живо все туда, под выворотень! – Славко указал на рухнувшую от старости исполинскую сосну, сам же задержался, подскочил к Ваддею. – Вставай, спасайся!
А как иначе? Все живая душа. Пусть гнилью тронутая, но все равно человечья…
– Шел бы ты… – с ненавистью зыркнул Ваддей, пошатываясь встал, хотел было еще попытать счастья кулаком, но передумал, ринулся помогать Злыньку искать клинок.
– Ну как знаешь, – сказал ему в спину Славко и, пригибаясь, побежал к выворотню.
Сосна и вправду была исполинской – под вздыбленными корнями хватило места всем четверым. Люди прижались друг к дружке в маленькой песчаной пещере, и весьма вовремя: земля ухнула, закачалась, раскололась, заходила ходуном, словно лодочка на волнах. От невероятного грома заложило уши, пробрало до нутра, спутало все мысли, кроме одной: помогите, боги, спасите! А чудовищный ветер уже валил деревья, как траву, проходил по лесу, точно гребенкой, гнал по небу непроглядные, на тучи-то непохожие тучи, и били в землю жуткие, толщиной в бревно, огненные копья.
Из туч вывалился черный орел и кувырком покатился по выжженной молниями траве… Что должно было твориться в небе, если там не стало места божьему летуну?..
Лось на карачках полез наружу из-под корней:
– Стригун, подсоби!..
Тот сунул Соболюшке шапку и молча бросился за Лосем в ревущую круговерть. Вдвоем они затащили искалеченную птицу в укрытие. Орел не пытался противиться человеческим рукам, лишь открывал и закрывал клюв, словно беззвучно стонал…
Между тем в воздухе явственно запахло гарью, в исхлестанном молниями лесу начинался пожар. Спрятавшиеся люди не раз видели такие пожары. Сейчас над верхушками деревьев поползет недобрый сизый дым, ветер багровым парусом раздует пламя – и понесет смертельный корабль беды по зеленому океану… И тогда все, пощады не жди. Останется лишь гарь, проклятое место. На черных обгоревших свечках столбов, словно слезы, застынут натеки смолы. И ветер будет скорбно играть на похоронной флейте – на скелете дуплистого обгоревшего дерева. И только волки будут приходить сюда по ночам и слушать эту печальную музыку.
– Все, уходить надо! – Стригун потянул ноздрями воздух, вылез из-под могучих корней, помог выбраться Соболюшке.
Лось нес на руках орла. Божий вестник не открывал глаз, одно крыло все выскальзывало из руки Лося, свешивалось до самой земли…
Снаружи царила какая-то серая мгла, не понять, то ли день, то ли ночь, то ли гнетущий туман. Солнце пряталось за сизой пеленой, зато на юге небо было окрашено в багрянец, оттуда и надвигался лесной пожар. Следовало уходить, и уходить незамедлительно. Однако Лось задержался.
– Эй, Ваддей! Дядька Ваддей! – хрипло закричал он, но не услышал ответа.
Огляделся и побежал на край поляны, куда Славко забросил Ваддеев меч. Хрустнул валежником, одной рукой раздвинул лапник… и закричал. То, что осталось от Ваддея, напоминало головешку. Одна обугленная рука держала оплавившийся клинок, вторая – конец Злынькиной цепи. Самого пса на другом конце цепи не было. Даже следа не оставил от него небесный огонь. Ни обрывка шкуры, ни зуба, ни когтя, ничего, – видно, боги его взяли прямо на небо.
«Эх, дядька, дядька, не сиделось тебе дома…»
Честь честью хоронить погибшего не было времени.
Выступили торопливо, больше не поминая, кто за кем только что гнался и почему. Первым шел Стригун, следом, пытаясь беречь ногу, прихрамывала Соболюшка. Лось нес орла, что-то шептал ему, гладил ладонью опаленные перья… Славко, шедший последним, хмурился – небесный огонь заставил его отклониться в сторону от намеченного пути. Стригун, Соболюшка и Лось, те возвращались домой, ему же там было нечего делать.
Красное зарево за спиной между тем разгоралось. Сильный ветер, как мехами, раздувал пожар, кровавые отблески подгоняли не только людей, но и зверье. Сквозь чащу, не разбирая дороги, спасались все обитатели леса. Никто никого не трогал: общая большая беда примиряла не хуже, чем волшебство Великаньей Пяты.
Только после того, как перебрались через речку и обогнули обширное, с чахлыми березками болото, появилась возможность отдышаться. Развели костер, вскипятили воду, бросили в котел вместе с травами добытого по дороге косача. Лось достал из котомки лопасть копченого мяса, а Славко занялся орлом. Хвала Кудеснику – научил разбираться не только в человеческих увечьях и хворях. Всюду, где есть живая душа, ее огонь можно поддержать и усилить, поддержать поток жизни… Орел открыл золотые глаза, подобрал обвисшие крылья, попытался с достоинством сложить их.
«А я ведь тебя сразу признал, – ощутил Славко прикосновение разума птицы. – Ты Странник. Ты опечален тем, что отклонился от пути. Только не то тебя печалит, человек, совсем не то… Положи руку на мои перья… Да, это действительно ты. Я тебе покажу…»
Славко осторожно погладил голову орла, и перед глазами возникла картина – яркая, четкая, совершенно живая. Он увидел стонущее от гуда небо, могучие крылья и яркую огненную звезду, направляющуюся к земле. Вот она вдруг вспыхнула еще ярче, распалась на куски, и осколки с жутким громом устремились вниз. Мелкие – огненным дождем, сгорая на лету, крупные – разрывая воздух, оставляя широкие дымные хвосты. Каким-то странным, неподвластным словам чувством Славко внезапно понял, куда они упадут… Он хотел закричать, но не успел – внизу вспыхнуло, пошла рябью земля, содрогнулась воздушная стихия. Орел отчаянно заработал крыльями, от грохота, казалось, раскололась голова, все внизу заволокло жуткой густой пеленой, будто черным клубящимся саваном. Пламя… беспомощность… запах паленого пера… боль…
Славко закричал. Дико, страшно, обреченно. Он валился с небес вместе с обреченным орлом, уже понимая, отчего Кудесник послал его в путь раньше срока. Только вот идти вдруг стало некуда и незачем…
– Боги… боги… – Славко отдернул ладонь, обрел нормальное зрение и одними губами спросил: – И что же дальше, небесный вождь? Как же теперь нам жить?
Действительно, как? Раньше все было ясно и понятно. В мире был Храм, был Пояс Силы, где обитали жрецы. Кладезь мудрости, средоточие истины, несокрушимая препона на пути зла… Теперь ничего нет, лишь вздыбленная земля… Учитель, учитель, ты все знал наперед…
«Как жить, то мне неведомо. Твой наставник велел передать тебе: останься человеком, сынок. Спасибо, Странник, ты поделился со мной искрой жизни. Теперь моя душа успокоена…»
Пылающее золото его глаз начало меркнуть. Голова птицы поникла Славке на ладони. Клюв приоткрылся, испуская вольную душу. Незримые крылья, которым более не могли помешать ни ветры, ни чудовищный иномировой огонь, рванулись в беспредельное небо…
Туда, где едва угадывалось светило – лиловое, какое-то стылое, язык не поворачивался назвать его солнцем…

– Слушай, а ты взаправду Странник? – Лось убрал в мешок складную лопатку, которой закидывал могилу орла. Он смотрел на Славку, в глазах его плескалось изумление. – Ну, этот… божий человек… Волшебник?
Редко кто похвастается, что своими глазами видел Странника. Мало кому такое выпадает, а кому выпадает, тот не очень-то и болтает.
– Ну да. – Славко невольно помрачнел. – И что с того?
А сам снова подумал: куда же теперь идти?
– Да так, из интереса спросил, – пожал плечами Лось. – Теперь все ясно-понятно. Не держи сердца, коли что не так.
Ему в самом деле все было ясно. Боги покарали Ваддея за то, что замахнулся мечом на Славку: они своих людей в обиду не дают. Вот, стало быть, какой он, Странник, божий человек. Живой, во плоти, рядом у костра. Знать, не перевелись на свете чудеса…
– Да ладно тебе, – отмахнулся Славко.
Стригун и Соболюшка помалкивали, но тоже смотрели на него во все глаза. Ничего, привыкнут.
Они затушили костер, обулись поладнее, пошли. Путь был нерадостным. В лесу царила какая-то замогильная тишь, хуже вчерашнего грома и грохота, все вокруг утопало в серой дымке. Ни ярких красок, ни цветов, ни солнечного тепла…
Славко шел в хвосте, чутко слушал беззвучие и завидовал Лосю, Соболюшке и Стригуну. Те возвращались назад, к родному дому, сами боги направляли их в путь. А ему что теперь? Ни вперед, ни назад, он как щепка, попавшая в суводь. Ни Священной рощи, ни Пояса Силы, только мрак и все сгущающаяся неизвестность. А ведь скоро зима…
Так, занятый своими мыслями, Славко даже не заметил, как вышли к Играющим скалам. Это были огромные, покрытые мхом и заросшие кедрачом стоящие «на живую» махины. Стоит только попытаться взобраться по такой, как она приходит в движение, «играет» и, раскачиваясь, дает ощущение последнего вздоха. Плотно стояли скалы, неприступной стеной. Зимой, когда снег выпадет, сдохнешь, а не пройдешь. А вот пока тепло, бесснежно, да зная проход…
– Ну что, передых? – оглянулся на Соболюшку Стригун, ласково улыбнулся, подмигнул в оба глаза подтягивающемуся Лосю. – Там у нас еще травка на заварку осталась…
Они с Лосем ладили совершенно спокойно. Обоим хватило ума понять, что делить на этом свете им было нечего. Вернее – некого.
Привал устроили у замшелой скалы, рядом с которой пробивался ручеек. Это была развилка – тропа здесь раздваивалась. Путь налево привел бы в земли людей Лисицы, пойди направо – и Славко нашел бы Пояс Силы, если, конечно, тот уцелел хоть частью своей… ну а прямо через Играющие скалы дороги не было. То есть, знамо дело, была, только не для всяких глаз. В особенности – не для чужих.
На привале Славке кусок в горло не лез. Сверлила виски все та же дума: куда теперь? Может, если не прогонят, с новыми знакомыми пойти? А что, Лось и Стригун парни надежные, обстоятельные, небось не подведут… Соболюшка – девка справная, работящая, дочь хорошего рода, из таких получаются добрые жены и матери. Действительно, что обретаться-то бирюком? Артельно, в товариществе, жить куда веселее…
Время перевалило за полдень – пора было продолжить путь. Тут-то Славко наконец решился. Снял шапку и по-простому сказал: если не противен, возьмите, люди добрые, к себе товарищем. Туда, куда Страннику было нужно, уже пути нет.
– А что, – Стригун и Лось переглянулись, посмотрели на Соболюшку и, не сговариваясь, кивнули, – с добрым попутчиком дорога короче. Так что милости просим!
Кто же в здравом уме погонит от себя посланца богов!
– Вот и ладно, – вздохнул с облегчением Славко.
Вчетвером, уже нераздельной ватагой, двинулись они вперед – во владения скал, лишайников и мхов, чахлых кособоких деревьев, цепляющихся камнями за каменные глыбы. Шли неспешно, потаенной тропой, огибая неприступные играющие утесы. Когда одолели полпути и снова сделали привал, Соболюшка поведала историю, услышанную от деда. Будто бы тот вместе со своим отцом видел тут исполинских сказочных зверей. Сплошь покрытых шерстью, ростом с хороший дом, с белыми огромными бивнями и длинной волосатой кишкой на месте носа. Дело было зимой, дед с прадедом кутались в звериную шерсть, разбросанную между камнями, отогревали ноги в горячем навозе и кидали для лучшего вкуса в кипяток кусочки бивней, валявшихся повсюду. А от трубного гласа мохнатых великанов у них тряслись все поджилки и уходила в пятки душа…
– Да, – улыбнулся по окончании рассказа Стригун и смешливо посмотрел на Лося. – Что-то я не слышу рева утробного, а ты, брат Лось? Может, у меня, часом, уши заложило?
Соболюшкиного деда он помнил хорошо: сказочник был еще тот. Начнет рассказывать с утра – остановится под вечер.
Лось шутки не понял:
– Да нет, тихо все. – Он огляделся, моргнул васильковыми глазами. – Все словно вымерло, тоска, как на могиле. Только ветер свистит…
Бешеный истошный рев они услышали на следующий день, когда прошли скалы и углубились в хвойный дремучий лес. Но не зверь ревел – кричал, срывая связки, человек, ужасающе, надрывно, захлебываясь от боли. Так кричат в последний час, потеряв все человеческое, заглядывая в лицо смерти.
– Ишь ты, аж в ушах звенит, – шепнул, ускоряя шаг, Лось. – Никак, режут кого?
– Ага, и медленно, – тоже ускорил шаг Стригун и повернулся к Славке. – Чуешь?
Чувствовалось, что в серьезной сшибке он более полагался на него, чем на Лося.
– Сейчас увидим, – ответил Славко и, мягко ступая, стал сходить с тропы. – Я буду по правую руку, ты заходи левее. Лось, стало быть, посередине, Брониславка за ним…
Примерно через четверть полета стрелы они вышли на опушку, раздвинули еловые лапы и увидели жутковатую картину: перед ними корчился, орал, клочьями выдирал траву распластанный на земле человек.
Огромная белоснежная кошка то играючи драла его когтями, то пробовала на зуб. Человек закрывал руками лицо, как мог хоронил затылок и шею, однако было ясно, что жить ему осталось чуть-чуть.
Другой человек, не в пример первому, сидел тихо. Прислонившись спиной к сосне, он раскачивался всем телом и тоже закрывал руками лицо. Из-под пальцев сочилась густая красно-желтая жижа. Тут же стоял тщедушный паренек в кожаной рубахе и, держа наготове ножичек, наблюдал за кошкой. Внимательно, с бесстрастным интересом, стараясь ничего не упустить.
– Э, да ведь это… – блаженно улыбнулся Лось.
Соболюшка удивленно хмыкнула, склонила голову к плечику. А парень на поляне оглянулся и закричал:
– Ну все, все, Снежка, хватит с него, отпускай!
Голос у него оказался тонкий, звонкий, совсем девчоночий.
– Остроглазка!!! – рванулся на полянку Лось, в восторге рассмеялся, подскочил к пареньку. – Ну здравствуй, что ли, Мышка, радость ты моя ненаглядная!
Последнее он сказал вполголоса, чтобы не услышали остальные.
– И ты здравствуй, – ответили ему. – Ну, благодарение богам! Вот это встреча.
Лицо парнишки мигом преобразилось, понежнело, заиграло румянцем, в янтарных глазах вспыхнули огни. Стало девичьим – и прехорошеньким, хотя и больно уж худеньким. На опушке стояла Остроглазка из рода Полевых Мышей.
Она было затихла в крепких объятиях Лося, но тут же отстранилась, прищурила глаз и повелительно возвысила голос:
– Снежка! Кому сказано – отпускай!
Огромная белая рысь неохотно остановилась, глухо зарычала и, облизываясь, отошла. Морда у нее была сплошь в крови, кисточки на треугольных ушах подрагивали. Похоже, она была очень недовольна, что довести до конца начатое ей не дали. Впрочем, жертве и так досталось неслабо: лицо, руки, шея человека сплошь кровоточили. Правда, он и в лучшем-то виде кого угодно мог напугать. Без обоих ушей, с порванными ноздрями, с давними красными шрамами на лбу. Умеющий читать разобрал бы, что рубцы над бровями образовывали слово «вор».
– Здравствуй, Остроглазка, – подошла, улыбаясь, Соболюшка, кивнула, махнула приветливо рукой. – Тебя в мужских портах сразу и не признать… Только Лосю, я погляжу, лучше тебя все равно никого нету… Боги в помощь вам, совет да любовь!
Вот так: кому – постылый женишок, кому – друг сердечный, любезный.
– А ты, Брониславка, вроде бы тоже не одна, – так же лукаво отозвалась Остроглазка. – Дешево не размениваешься, сразу при двоих… Ну, один-то известен, чаровник Стригун, а вот второй кто? Хоро-о-ош…
– Да Странник это, божий человек, – встрял в разговор Лось, нахмурился и заговорил о другом: – А что вообще тут случилось? И чем это ты, Остроглазка, его так?
Он указывал на мужчину, потерянно качавшегося у сосны.
– Да мало хорошего. – Мышь перестала улыбаться. – Варнаки, вишь ты. Колодники беглые, лихие люди. Вначале просто решили поживиться, как есть обобрать, а там мужицкое естество всколыхнулось… Ну а я что? Я за снадобьишко проверенное… Железо и камень плавит которое… Всего маленечко и плеснула. А тут и Снежка, знамо дело, на второго сиганула с сосны. Теперь вот небось не до баб, запомнят надолго, как озоровать.
– И поделом! Это не люди, – веско приговорил Стригун, сплюнул и медленно направился к варнаку, мало не насмерть измордованному рысью. – Где клеймили тебя, тать? Откуда пришел? Как звать? Кто ты по крови? – А чтобы вопросы не остались без ответа, Стригун положил руку на нож. – Ну?
Против доброй стали со злым умыслом не попрешь. Тать сразу подал голос и стал хрипло рассказывать.
Звали его Измиром, происходил он из заморских земель, а уши резали и наложили клеймы ему в стольном, будь он проклят, городе Ватлоге. Сейчас же, благодаря случаю и хвала богам, они бежали с подельщиком из Кирского узилища, чудом ушли от погони, выдохлись, сбились с пути, очень соскучились по ласке, по женскому теплу… А тут вот оно, само… навстречу… Ну и… Нелегкая попутала, не устояли.
– Значит, попутала? Не устояли? – нехорошо выдохнул Стригун.
Точно бы порешил татя, если бы не Славко.
– Погоди, – придержал его руку Странник. – Если убьешь одного, придется убивать и второго, потому что он не выживет без поводыря. Поднимешь руку на калеку безглазого? Или, может, голодной смертью гибнуть оставишь? Хищным зверям бросишь на растерзание? Нет?.. Тогда пусть эти люди идут. – Он оглянулся на Остроглазку. – Ты ведь не против?
В голове у него, как живой, звучал голос Кудесника: «Помни, убийство тягчайший грех. Убивая себе подобного, ты убиваешь часть себя. Мир целостен, все люди связаны единой незримой нитью. Убей, только если посягают на твою жизнь, на семью, на землю и дом… Прочее – от Черного бога…»
– Да ну их. Я и то уже Снежку отозвала, – как бы даже с обидой ответила Остроглазка. Внимательнее посмотрела на Славку и внезапно, словно увидев в его облике нечто особенное, склонила голову. – Правда твоя, Странник, пускай живут.
Похоже, она была и впрямь Остроглазка, причем видела не только глазами.
– Идите. – Славко пихнул в плечо Измира, почувствовал, как липнет к пальцам кровь, и, наклонившись к тому, что оставалось от его уха, зло прошептал: – А бросить его или съесть – боги тебя упаси. Душе после такого уже пощады не будет. Прочь, варнаки!
– Ладно, пошли-ка и мы отсюда, – сказала с облегчением Остроглазка, когда шатающиеся разбойнички скрылись за деревьями. – Жаль, добрая полянка была… На-ка вот, яви силушку, а то я измаялась, тащивши! – И указала Лосю на объемистый, плотного плетения короб, полный чего-то похожего на бурую глину. – Давай-давай, бери.
– А что это там? – Лось легко поднял короб, понюхал, качнул в могучей ручище. – Небось опять снадобье колдовское? Ишь смердит, точно у меня в кожевенной мастерской…
– Скажешь тоже, колдовское! – фыркнула Мышка. – Ил это целебный с Черного озера. Меня бабка за ним послала, наказала принести полный короб, – девушка печально улыбнулась, – словно знала, старая, что короб этот последним окажется… Все, не будет больше ила. Чем станем мазать лишаи?
Лось пожал плечами:
– Не станет ила, другое придумаешь. А то я тебя не знаю?
Не ближний свет – Черное озеро, самое малое три дня пути. Да еще с тяжелым коробом за хрупкими плечами. В одиночку. По дремучему-то лесу. Вот такие бабки у Мышей, такие у них внучки.
– Эх ты, Мышка-малышка! – Лось с нежностью посмотрел на Остроглазку и спохватился: – А почему последний? Ну короб? Али грязь в том озере перевелась?
Та махнула рукой:
– Так само озеро перевелось. Как началось… ну, когда прилетело и бабахнуло, вся вода из озера и ушла, будто водоворотом вниз под землю затянуло… А ил, если высохнет, превращается в сущий камень – киркой не возьмешь. Ой, хорошо, что напомнил, на-кась, возьми баклагу, плесни в коробок…
Утром следующего дня, выходя из шалашика, Славко заметил сороку. Она сидела среди ветвей осины и внимательно смотрела куда-то вниз. На полянке стояла полная тишина, птица тоже не издавала ни звука, так что Славко сразу затаил дыхание. Негоже показалось ему беспокоить заснувший лес. А сорока все смотрела не отрываясь, только густой кустарник мешал увидеть, что ее там привлекало.
«Ну-ка, ну-ка…» Славко сделал осторожный шаг, всмотрелся и увидел рысь. Ту самую, снежно-белую, у которой в хозяйках Мышка Остроглазка. Зверь безвольно раскинулся на осенней траве, напоминая в полумраке осевший, подтаявший сугроб. Лежала рысь совершенно неподвижно.
«Неужто померла? – огорчился Славко. – А может, просто спит? Да ну, где это видано, чтобы рысь на земле почивала? Она ж на деревьях… Да, видать, у варнаков не кровь, а отрава… а жаль. Мышка Остроглазка плакать будет, Стригун с Лосем горевать станут… Уже привыкли к ней, зверюга смышленая…»
Сорока между тем слетела с ветки и опустилась на землю в двух шагах от рыси. Повертела головой, с любопытством пострекотала и еще ближе подскочила к зверю. Рысь не шелохнулась, даже ухом не повела.
«Ну да, точно померла. – Славко даже забыл, зачем с постели встал. – Вот беда…»
Именно так, вероятно, посчитала и сорока. Она весело застрекотала, засверкала бусинками глаз и, красуясь белыми боками, принялась вертеться у самого носа рыси – ну что, отпрыгалась, куцехвостая?
Ошиблись и человек, и любопытная птица. Только Славке та ошибка стоила удивления, а вот сорока поплатилась жизнью. Миг – и огромная кошка ожила. Молнией метнулась к птице проворная когтистая лапа – и все. Не успела сорока даже крыльями взмахнуть, как очутилась в зубастой пасти. Хрустнули косточки, погасли бусинки глаз, полетели белые перышки на траву… А Снежка, заурчав, устроилась поудобнее и стала облизываться.
«Вот тебе и мертвая», – покачал головой Славко. И тут же краем глаза заметил Остроглазку – девушка, стоя неподалеку, тоже наблюдала за рысью.
– Снежка даром что белая, а хитра, как рыжая лисонька, – улыбнулась она Славке. – Самих лисиц, правда, ненавидит люто и истребляет без пощады, где только увидит… Ну что, Странник, скоро уже придем, гостем будешь.
Ее лицо светилось радостью. Нет ничего приятней, чем возвращаться к родному очагу. Она была не одинока – когда собрались на завтрак у костра, только и было разговоров что о покинутом было доме. О том, как встретят, приветят, простят и поймут, плюнут на прошлое и неволить не будут. И все будет по согласию, по любви, по душе, ибо, как ни верти, а насильно мил не будешь…
Однако, когда миновали сосновый бор, обогнули болото и впереди показались высокие холмы, Стригун остановился:
– Что-то я, друзья, не пойму. Или мы с дороги сбились, или у меня с глазами нелады… Малый горб вижу, Средний вроде на месте, а где Большой?
– А ведь точно, – поддержала его Остроглазка. – Нет Большого горба, словно провалился… Только зарево какое-то на его месте, вроде как от костра… Туман мешает, не рассмотрю!
Висевшая в воздухе пелена сглаживала все детали, однако скоро стало ясно, что всегда выделявшийся на горизонте Большой горб просто исчез. На его месте поднималось к небу огненное зловещее сияние.
– Видывал я такую штуку, когда плыл по Южному морю на корабле, – мрачно пробормотал Стригун. – Есть там огненные горы… такие с дырами наверху. В те дыры выходит подземный жар, течет расплавленный камень… Все на пути сжигает… Ох, не к добру это, уж ты прости, Остроглазка. Тяжко на душе…
Последний отрезок пути домой выдался самый трудный: начался сплошной бурелом, деревья лежали макушками навстречу походникам, словно исполинские копья. А затем под ногами захрустела гарь, сплошным и страшным ковром раскинулись головешки. Ни деревьев, ни травы, ни зверья… только черное зловещее небытие. Наконец, задыхаясь от вони, от стремительного шага, от изматывающего предчувствия беды, они поднялись на лысый лоб Змеиной горки, взглянули вниз… и дружно остолбенели.
Отсюда открывался всегда такой славный вид…
Городок, где они жили, раскинулся в уютной, укрытой от всякой непогоды ложбинке, надежно защищенной широкими спинами гор. Посередине струилась прозрачная речка Быстринка, зеленели сады и огороды, стояли дома. А вокруг, чтобы злой Ползень не докучал, устроены были земляные валы. Они уже много лет помогали людским молитвам отваживать беду. Конечно, злобный дух временами показывал себя, забавлялся, спускал оползни с высоких окрестных гор, но, хвала богам, человеческих жизней не забирал. Видимо, ждал часа, чтобы вот так, без пощады, до конца…
Городка внизу больше не было. Лишь завалы камня, вздыбленной земли, черной, пахнущей бедой, парящей гари…
От прозрачной Быстринки не осталось и следа, она высохла без остатка, словно слеза на щеке. По какой-то прихоти судьбы сохранился только Изначальный столб – огромный, мощный, выкрашенный в черный цвет, он стоял на площади со дня основания города. Вокруг него носили новорожденных посолонь, мертвецов – в другую сторону, здесь давались клятвы супружеской верности, отсюда уходили воины на священный бой… Теперь он стоял накренясь, как веха на могиле, и весь мир, казалось, вертелся вокруг него, причем отнюдь не по солнцу…
– Эх, яблоки-то так и не собрали, – нарушила вдруг тишину Остроглазка. – А год был – подпорки ветвей удержать не могли…
Слезы душили ее, рвались наружу. Да толку-то, слезами беде не поможешь… Бежала по кругу единственная мысль – о бабке. О вещей старой колдунье, которая, видят боги, все знала наперед… И отправила внучку подальше – за грязью озерной, никому больше не нужной. Отправила и внука своего Шустрика, только в другую сторону… Все верно бабушка рассчитала: кто-нибудь да уцелеет. Только не будет по-твоему, разлучница-судьба, потому что Шустрик тоже вернется. Непременно вернется. И она, Остроглазка, дождется его, обязательно дождется. Потому что ей больше некого ждать…
– Ох, все кожи пропали, вот беда, – подавленно вздохнул Лось. – Как людям в глаза посмотрю, договор ведь?..
Какие покупатели, какие кожи? Про такое и говорят – снявши голову, по волосам плакать. А небось не говорили бы, если бы люди именно так себя не вели.
– Ползень проклятый. Всех сожрал, – прошептала с ненавистью Соболюшка. – Всех-всех, утроба ненасытная! И старых и малых. Чтоб ты лопнул, своим же огнем нутряным сгорел…
Не обнять ей больше Светланку, меньшую сестренку. Уже невестилась девка, но так и ушла нецелованной. Не успела поводить хороводы в истомном свете костра. Не познала крепких мужских рук, не ощутила, как это – свечкой таять в их жарком кольце…
– Сожрать-то сожрал, только не своей волей. – Стригун бережно обнял ее за плечи, притянул к себе. – Мыслю, все дело в звезде, что промчалась давеча по небу. Небось кусок откололся, попал в Большой горб и накликал Ползня… А уж тот и обрушил полгоры, вишь какую яму устроил. – И он указал на другую сторону долины, где на месте Большого горба творилось несусветное: злобно полыхало пламя, густо клубился черный дым и грохотало так, что содрогались скалы.
– Правда твоя, все дело в звезде, – задумчиво кивнул Славко. – Давайте спустимся, поглядим, что и как. Разговорами делу не поможешь.
А перед глазами у него возникло недавнее – содрогающаяся от гуда земля, готовое рухнуть небо и стремительная, оставляющая дымный след звезда. Только была она на этот раз не красной, слепящей своим блеском глаза, а черной, словно выгоревшей дотла. И чернота эта была не цветом ее – самой ее сущностью.
Собравшись с духом, люди принялись спускаться по гладкому, выжженному огнем склону. Хрустела спекшаяся в комки земля, ветер взвивал гарь, пахло бедой, пожарищем и… запущенным отхожим местом.
– Вот это вонь, похуже, чем от твоей грязи в коробке, – покрутил носом даже Лось, привычный кожевник. – Небось люди непогребенные лежат…
Стригун покачал головой.
– Мертвые здесь ни при чем, – проговорил он. – Вонь эта от угарных воздухов, происходящих от земного огня. Если с ними без бережения, вправду угореть можно…
Как не послушать знающего человека! На ту сторону долины не пошли, взяли краешком по большой дуге вдоль завала. Да и как пройдешь-то по этому вздыбленному морю камней, оплавившихся глыб, неподъемных обломков… Ни людей, ни зверей, ни намека на жизнь, только смрад, серая мгла да сплошная могила.
Впрочем, нет. Одного живого человека они все же нашли. Он сидел на корточках возле обгоревшей скалы и скорбно жевал пресную лепешку. Человек был носат, блестел черными глазами навыкате, а судя по одежде и тележке с барахлом, был бродячим торговцем из племени эрбидеев.
Странный народ были эрбидеи. Сами они говорили, посмеиваясь, что имя их племени толкуется от слова «деять», и, кажется, это было действительно так. Кажется, еще на памяти дедов наехали откуда-то из-за теплых морей, и вот уже куда ни глянь – везде эрбидеи. Особенно за прилавками или у сундуков с казной. Темноволосые пришлецы не столько пахали, сколько торговали и ссужали деньги в долг, сами же порывались платить не честной рубленой монетой, а какими-то бумажками с отметками своего главного эрбидея. Товар они возили на приземистых тележках, порою запряженных козлами. Непременно черными, бородатыми, круторогими и на удивление злыми…
– Здравствуйте, люди добрые. – Человек вытер рот, поднялся, повел жилистой рукой. – Вот это беда так беда. Всем бедам беда. Хоть плачь…
Он был еще совсем молод, но уже густо бородат, черные глаза смотрели оценивающе и настороженно. Такому палец в рот не клади. Откусит и не подавится.
– И тебе, мил человек, не хворать, – ответил за всех Лось, нахмурился, прищурил васильковый глаз. – Почто забрел в наши края? Давно ли здесь? Как зовут?
Эрбидеев он не любил. Считал их обманщиками, гнилым народцем. Прошлую зиму поверил им, дал доброго товара в долг. А нынче уже осень…
Эрбидея с лепешкой звали Атрамом. С неделю назад он отправился сюда, чтобы продать товар, а потом случилась эта беда. Которая всем бедам беда. То есть не сразу случилась, начала загодя предупреждать. Вначале по дороге сюда сдох упряжной козел. А потом после целого дня пути оказалось, что и продавать-то товар некому. И как, спрашивается, рассчитываться с Рыжим Дмулем, ну с тем Рыжим Дмулем, что дает деньги в рост, он хоть и правоверный эрбидей, но долг ни за что не простит, кабы еще не потребовал в качестве платы Зару, его, Атрама, любимую жену. Или, того хуже, заберет рабыню Астрадаг, красавицу, и уж вот это будет беда так беда. А может, люди добрые пожалеют бедного Атрама и захотят что-нибудь купить? Тем более что бедный Атрам всегда согласен на торг. Есть атласные девичьи ленты крученые, мужские пояса наборные верченые, бусы из самоцветных камней точеные…
– Сам заткнешься или тебе помочь? – оборвала его болтовню Остроглазка. – Снежка, – сделала она знак рыси, – поди-ка сюда. Лепешечки хочешь? С мя-а-асом…
Эрбидеев она тоже не жаловала. Когда десять лет назад Красный князь по уши задолжал им, их жрецы подбили его идти в поход во славу эрбидейского бога. Будто бы он единственно истинный, самый грозный и притом милосердный, а те, кто верует во всех прочих, – недоумки, грязные скоты, недостойные прощения и сожаления. Пока суд да дело, точнее, пока в дело не вступили кудесники да веды-жрецы, много народу в кровавой сваре полегло. И хоть эрбидеям крепко прищемили хвост, а Красного князя-то уж и забыли, как звали, Остроглазке с того было не легче – потеряли и деда, и отца, и обоих старших братьев. Остался только один младшенький, да и тот жив ли? И хотя эрбидей-торгаш, конечно, не жрец и у него только свой бог, отлитый из серебра, но разговор с ним один – через толмачку Снежку. Уж та живо объяснит, что и как.
– О бог…
При виде рыси Атрам ясно понял, что настоящая беда – вот она. Однако тут, можно сказать, ему жутко повезло. Раздался небывалый грохот, такой, что все чудом удержались на ногах: земля, словно водная поверхность, пошла волнами, и над тем местом, где прежде находился Большой горб, взметнулось до неба яркое пламя. Тут же к самой земле припала свинцовая туча, из нее, словно воплощение гнева богов, ударили толстые лиловые молнии. Жуткие, испепеляющие сполохи. Часто, смертоносным градом полетели раскаленные камни, смрадной непроницаемой стеной начал надвигаться ливень из пепла. Казалось, наступает конец всему.
– Бог мой! – Атрам мгновенно вскочил, начал судорожно впрягаться в свою тележку с барахлом. – Спасайтесь, люди!
Но куда ты денешься в выжженной долине среди оплавленных камней, когда вокруг горы, а с неба падает огненная смерть, неотвратимая и зловонная…
«Ну, видать, придется со своими лечь». Лось отыскал глазами то место, где когда-то стоял его двор, сгорбился, тяжело вздохнул; Стригун крепко обнял Соболюшку, а Славко с каким-то равнодушием смотрел, как Атрам пихает в гору свою тележку. В душе теплилось лишь бескрайнее удивление: это надо же в свой последний час думать не о душе, а о добре! Что они за люди такие, эрбидеи?.. Человек ведь окончательно проверяется тем, как смерть принимает. Суетиться не нужно, лучше принять то, что отмерено тебе, с достоинством и честью. В свой последний час оставаться человеком…
Однако Остроглазка, похоже, знала путь к спасению:
– Эй, что застыли, айда за мной!
Она решительно махнула рукой, пригладила шерсть на холке у Снежки и бросилась сквозь огненную круговерть. Путь ее лежал к потрескавшейся, красного известняка скале, угадывающейся неподалеку.

Пролог запоздалый. Внутренний Круг

В главном зале Храма царила тишина. В воздухе, напоенном дыханием веков, не чувствовалось ни движения, истинные размеры помещения скрадывал полумрак… Для обыкновенного человека, не прошедшего посвящения, здесь была обитель непостижимого. В Храме действовали другие законы, иначе жило само пространство. Сознание наблюдателя менялось, всякое движение представлялось ему замедленным, а дар речи не то чтобы пропадал – просто разом пропадало желание говорить.
Но самое главное, внутреннее пространство Храма начинало казаться бесконечно сложным лабиринтом. Предметы здесь теряли вес, в музыкальном ладе оказывалось двенадцать тонов, и можно было построить девятигранный куб. Это был таинственный, словно вывернутый наизнанку, ни на что не похожий мир. Но – только не для двенадцати безбородых сосредоточенных людей, образовавших в центре зала круг. Полузакрыв глаза, крепко взявшись за руки, эти люди, казалось, превратились в единое существо, которое вслушивалось в шепот тысячелетий. И уши ему для этого были не нужны. Наконец один из стоящих кивнул, подождал, пока не распадется круг, и на древнем языке промолвил:
– Остался всего лишь день, о братья, а мы все еще не едины в решении. Не станет ли нашим потомкам, если они, конечно, будут, стыдно за нас? Горько мне сознавать, что кое-кто так держится за свое бренное тело…
Это было удивительно. Обычно люди, стоящие в центре зала, общались между собой с помощью языка образов, используя тонкоматериальные связи, для которых не имеют значения расстояния. Хотя чему удивляться? Древний способ общения лишь подчеркивал важность момента. Момента, от которого зависела дальнейшая судьба земли и всех людей.
– Да, остался всего один день, но мы успеем, – раздался голос справа, негромкий и решительный. – Расплавим Золотое Яйцо, извлечем Ар-Камень… Нам помогут жрецы-веды, они решили остаться у Пояса Силы…
– Даже так нам все равно не уничтожить звезду. Мы справимся лишь с ее ядром, да и то ценой всех наших жизней, – с напором возразили слева. – Не лучше ли уйти и сохранить наше Знание? Миров в Поселенной хватит.
– Это будет не наш мир, там не нужно наше Знание, да и не наше оно, – послышался сейчас же резкий голос. – Я чувствую стыд, о братья, и он терзает мне душу. Веды из Внешнего Круга остаются как один, а мы, Хранители, теряем время в сомнениях. Что сказали бы те, кто построил этот храм и оставил нашим предкам немеркнущий свет своей мудрости? Может, они открыли Ворота Вечности, чтобы мы сбежали в час опасности, словно зайцы, унося с собой не свое? Задумайтесь, о братья, прошу вас, услышьте сердцем голос души. Ведь только вам ведомо сокровенное…
Да, они были посвящены и знали всю правду. Давным-давно, много тысяч лет назад, на землю пришло племя первенцев, могущественных то ли богов, то ли людей. Они устроили жизнь, возвели запредельный, парящий над землей Храм Странствий с Воротами в другие миры и основали Внутренний Круг, наделив его членов, Хранителей, бесценным грузом сокровенных знаний. Прошли еще тысячелетия – и первенцы ушли, завещав преемникам использовать полученную мудрость во благо всем людям, чтобы сохранялась благодать на земле…
Только преемники оплошали. Дни слагались в годы, те сплетались в века… Хранители путешествовали по мирам, любомудрствовали, предавались самопознанию, постигали суть вещей. И вот он, нерадостный итог. Реками льется кровь, позоря и уродуя прекрасный некогда мир; люди, разделившись на народы, погрязли в ненависти и злобе, а на голову им, угрожая самому мироустройству, летит неотвратимая смерть. Жуткая стремительная звезда из Черного Сопредельного Далека. И если не принять меры, не встать у нее на пути, совсем скоро не будет ничего и никого…
И снова в зале наступила тишина, глубокая, как океанская пучина. Светильники боролись с полутьмой, мгновения уходили в вечность, безмолвно парила, вращаясь посолонь, немыслимая громада Храма. А потом все Хранители вдруг глубоко вздохнули, открыли глаза и крепко взяли друг друга за руки, образовывая круг. Он был куда прочнее исполинского кольца нерушимого Пояса Силы.

Пещера

В скале на уровне коленей обнаружилась узкая расщелина, которая оказалась началом длинного хода-шкуродера. Ложись на пузо – и вперед, иначе никак.
– Снежка, давай! – приказала Остроглазка.
Рысь привычно пошла в лаз. Девушка подняла глаза на Стригуна:
– Теперь ты. Хватай ее за хвост, если что.
Очень скоро все, кроме нее самой и Лося, нырнули в ход. И весьма вовремя: сверху с похоронным свистом падали уже не камни – целые горы. Пелена сгущалась на глазах, першило в горле, становилось по-настоящему нечем дышать. Казалось, мир переворачивался с ног на больную голову.
– Послушай-ка меня, любый, послушай внимательно. Ход узкий, так что… – начала было Остроглазка, заметила вдруг кузов с грязью в руке хозяйственного Лося и, невзирая на опасность, рассмеялась, потому что иначе осталось бы расплакаться или заорать от страха. – Ну молодец, не бросил… Что ж, давай раздевайся. Да не штаны спускай, дурень, ты рубаху сымай! Ага, теперь замри… – И, не давая Лосю даже слова сказать, принялась натирать его вонючей жирной грязью. – Ход узкий, ненароком застрянешь… Ты тогда не мечись, не дергайся, не пытайся силой ломить, хуже сделаешь… Брюхо сдуй, плечи подбери, растекись, как жир в кадке… Помни: если башка пролезет, то и все остальное пройдет… Ну все, давай ползи за мной.
– Ладно-ладно, – покладисто кивнул Лось и вдруг ухмыльнулся. – Раньше, помнится, у нас с тобой ничего не…
Он отлично понимал: стоит ему застрять – обратного пути не станет уже всем, а потому, едва Остроглазка исчезла, взялся за оставшуюся грязь. Щедро намазал голову, лицо, широченные плечи… Тяжело вздохнул и не ужом – заморским змеем-удавом подался осваивать лаз.
Двигался не спеша, с достоинством, уважая древнюю скалу. И то ли ход был достаточно широк, то ли грязь помогла, то ли что другое, но ничто не помешало ему, не преградило путь – тяжело дыша, обдирая кожу на плечах, Лось в конце концов выбрался на свободу. Из кромешной тьмы, очерченной стенами лаза, в такую же плотную, но неограниченную темноту. Правда, висела эта темнота не долго.
– Куда ж это кресало запропастилось… – ворчала вполголоса Мышка. – А, вот ты где!
Ударил звонкий металл, полетели веером искры, принялся раздуваемый дыханием трут. Робкий язычок огня поддержала береста, пробудила к жизни фитилек моргалки – в чадном пламени стали различимы Славко, Соболюшка, Стригун, рысь… и сама Остроглазка, держащая в руке лампу. При виде Лося все дружно охнули, отшатнулись, едва не закричали хором: «Чур меня!»
– Это дело поправимое. – Остроглазка уже стояла возле стены, где в нише была устроена целая кладовочка.
Вспыхнул факел – добрый, из пропитанной горным маслом пеньки. Остроглазка подняла его повыше над головой. Стало ясно, что спасаться довелось в пещере, небольшой и невзрачной, зато сухой. Ни тебе играющих на стенах кристаллов гипса, ни красивых натеков на потолке, вообще ничего. Только в самом дальнем углу угадывалось озерцо. Да какое там озерцо, так, невзрачная лужа с мутной, заросшей зеленью водой. Болото в пещере. И тоже с целебной грязью, наверное!
– Иди умойся, – наклонила факел в сторону лужи Остроглазка. – Да особо не плещись, пленку на поверхности не повреди… Это плесень зацветает, лучшее средство от лихоманки и гнойных ран. Дай-то боги, чтобы нам не пригодилось…
Едва Лось отошел, как Снежка навострила уши, дернула хвостом и глухо зарычала. А потом оскалила клыки и неслышно пошла к стене пещеры. Туда, где чернело устье хода.
– Эге, – сразу насторожилась Остроглазка и ловко – видно, было не привыкать – вытащила нож. – Похоже, к нам гости!
– Незваные, – кивнул Стригун, выхватил засопожник, нахмурился и пошел следом за Снежкой. – Сейчас посмотрим.
Славко же между тем, сколько позволял свет, оглядывался. Прикидывал, что к чему, смотрел по сторонам. Щербатые стены, покрытый песком пол, отвыкший от солнышка воздух. Что делать в такой пещере, кроме как любоваться расцветающей плесенью? Зачем, спрашивается, кладовочка в стене, зачем факелы, моргалки, дымницы, баклага – судя по мерзостному запаху, с тягучим горным маслом? Нет, пещера явно не сама по себе. Это сени, преддверье. А раз так, должно быть и продолжение.
Тем временем послышались кряхтенье, шорох, ругань на незнакомом языке, и из лаза показалась цепкая рука. Затем – кудрявая голова, волосатые плечи, немыслимо изогнутая спина. Миг – и взглядам предстал запыхавшийся Атрам. Без тележки, конечно, зато с исполинским мешком. Как он протащил его узким лазом, одни только боги знают. Вернее, один бог – Атрамов.
– О, только не гоните меня назад, – сломался в поклоне молодой торговец. – Вот, берите, отрываю от сердца, все самое дорогое и лучшее: фардаросская парча, залихманский шелк, андобийская с блестками финифть… Только не гоните!
При этом он бухнул свой мешок перед лапами Снежки, и глаза его наполнились скорбью – ох, что же скажет Рыжий Дмуль? Ну, тот самый ужасный Рыжий Дмуль, что дает под проценты деньги? Да уж, видит бог всемогущий, ничего хорошего бедному Атраму он точно не скажет…
– Хм… – Остроглазка посмотрела на него оценивающе, поиграла задумчиво ножом. – Бери-ка ты свое добро и вали отсюда, чай дорогу знаешь. Не то кисоньке скормлю!
Вроде бы и не след держать сердце на всех подряд эрбидеев, да вот зацепило ее. Нет бы, гад, по-человечески попросить, от души. Иного не придумал – сует барахло. Вот она, эрбидейская порода. Думает, все в этом мире продается. А вот тебе!..
– О, только не гоните. Только не назад, – рухнул на колени Атрам. – Там снаружи такое… Там преисподняя наизнанку… – И он непритворно всхлипнул. – Там, клянусь женами, смерть!
Какая парча, какой шелк, какие залихманские кружева…
– Ну… Ладно уж, оставайся, коли пришел, – сменила гнев на милость Остроглазка и тяжело вздохнула.
А в этот миг, словно подтверждая слова Атрама, снаружи гулко загрохотало. Охнули древние скалы. Посыпались камни с потолка, воздух ощутимо вздрогнул, пламя светильников чуть не сорвалось с фитильков… Снежка, забыв про едва не предложенного ей эрбидея, подскочила к хозяйке, ухватила ее зубами за подол и, пятясь, потянула в полумрак. На кошачьей морде с длинными бакенбардами и желтыми горящими глазами было написано беспокойство. Впрочем, Остроглазка и сама уже все поняла.
– Люди, за мной! – пронзительно, так что эхо заиграло, крикнула она и рванулась к схрону в стене. – Берите дымницы, факелы, кто сколько может! Странник, на тебе баклага с горным маслом… А теперь, – она вскинула факел над головой, – все за мной, и не отставать!
Мешкать и впрямь было некогда. Пол ходил ходуном, стены, страшно трескаясь, дрожали, со сводов уже не просто камни летели – там раскачивались, готовые рухнуть, красные глыбы известняка. Казалось, какой-то великан бил исполинским гудящим молотом, выковывая гибель всему живому. И вместо наковальни у него скала. Остроглазка бегом бросилась мимо озерца, туда, где смутно виднелся лаз, вполне достаточный, чтобы ползти на четвереньках.
– Странник, держи за хвост Снежку. Снежка, вперед! – распоряжалась Остроглазка. – Потом ты, Соболюшка, потом эрбидей, дальше Стригун… А тебе что, особое приглашение нужно? – Она сунула руку прямо в воду озерца и, схватив за волосы, заставила вынырнуть отмокавшего в воде Лося. – Живо двигай!
– А?.. – Тот с плеском поднялся на ноги, отчего всколыхнулась драгоценная пленка. – Че?
Как и все уважающие себя люди, Лось привык все делать обстоятельно. А потому разделся догола и собрался мыться тщательно и неспешно. А что? Вода хоть и мутная, зато приятно теплая, а грязь на роже хоть и вонюча, но мылилась не хуже щелока. Хорошо-то как, благостно, особенно когда уже с неделю в баньке не был…
– А ниче, – в тон ему отозвалась Остроглазка, невольно скользнула взглядом сверху вниз. – Через плечо. Али не чуешь ничего?
Лось кое-как смахнул пену с лица… Объяснений ему не потребовалось: одним прыжком влетел в штаны, разом подхватил вещички и как был – огромный, босой, сплошь в коросте отволглой грязи – рванул к лазу в стене. Остроглазка, наоборот, двигалась плавно, чтобы не затушить огонь. А еще она прекрасно знала: каждому отмерено свое. Спеши не спеши, судьбу не обманешь. Ей, говорят, даже боги подвластны…
Длинный коридор вел вниз. Не круто, но весьма ощутимо. В лицо все заметней тянуло воздухом, настоянным на дыхании земли. Запах напоминал тот, давешний, изрыгаемый огненными провалами, только, хвала богам, неизмеримо слабей. Ход, постепенно расширяясь, наконец закончился, и в свете пары светильников, зажженных от факела Остроглазки, стало ясно, что они достигли очередной пещеры. Огромной и завораживающе прекрасной, не чета «сеням», оставшимся наверху.
Свод, стены, пол украшали бесчисленные наросты и наплывы в виде сказочных колонн, сосулек, гребешков, невиданных грибов. А расцвечено это великолепие было всем богатством красок – от ярко-красного цвета до снежно-белого через бурый, розоватый, телесный. Казалось, здесь потрудились прекрасные мастера, да не смертной – божественной природы. Не обошлось и без озер. В пещере их было целых два. Одно – спокойное, похожее на перевернутое зеркало, с холодной прозрачно-изумрудной водой. Другое – пузырящееся, густо окутанное паром. Оно-то и источало дыхание земли.
– Ух ты! – восхитился Лось.
У Соболюшки перехватило дыхание, Стригун придвинулся поближе, дабы испытать на ощупь всю эту красоту, и в этот момент пещера вздрогнула. Ходуном заходил пол, с треском полетела вниз вычурность творений, пошло волнами, может быть впервые за тысячи лет, изумрудное зеркало озера… В который уже за сегодня раз показалось, что на землю обрушилось небо и наступил конец всему. Однако показалось лишь на миг – судороги пещеры прекратились.
Страшно подумать, что с ними сталось бы, промешкай они в гостеприимных «сенях»…
– О боги, – первой поняла, что к чему, Остроглазка.
Метнулась к стене, наклонила факел к устью хода… Затаила дыхание, подождала, полузакрыв глаза… и громко выругалась. Пламя даже не дрожало – не было тяги. Проход завалило, но насколько непроходимо?
Мужчины принялись со всей обстоятельностью исследовать ход. Открывшаяся правда не радовала: на том конце лаз перекрыла огромная глыба. Такая, что не то что сдвинуть – пошевелить возможности не было. Походники оказались взаперти.
– Ох, боги, – тяжело вздохнула Соболюшка. – Знала, что помру, но чтоб в мышеловке…
Она не боялась смерти, она боялась увидеть, как умирает Стригун.
– Да нет, не в мышеловке, – ободряюще улыбнулся ей Славко. – Скорее, тут для крыс западня!
Действительно, судя по звукам в темноте, пещера была полна крыс. И это было скверно. На что способна дюжина голодных крыс, любой ребенок знает. А две дюжины? Три? Дюжина сотен?
– А что нам крысы! – обнял Соболюшку за плечи Стригун, приник губами к теплому ушку. – И на них управу найдем…
На самом деле думал он вовсе не о том, как отогнать крыс. В кошеле на поясе в заветной склянке у него хранился золотистый порошок из заморья. Одна его крупица вселяла в человека радость, три – делали непобедимым исполином, ну а пять и больше… Сон, беспробудный сон, вечное небытие, тихое упокоение без мук и страданий. Так что пусть содрогаются скалы, пищат мерзко крысы, сгущается мрак. Плевать. Дивного порошка хватит на всех…
– А по мне, так тут пока неплохо, – сказал Лось и без раздумий направился к парящему озеру.
Поплескал рукой, удовлетворенно крякнул, заново вылез из штанов и плюхнулся в воду. Истомно горячую, весело пузырящуюся, приятно согревающую душу и тело. Правда, несколько пахучую, так на это плевать.
О будущем он пока не загадывал, не привык. Думай не думай – все во власти богов. Хорошо сейчас, ну и ладно; как говорится, живы будем – не помрем. Вымокнув как следует в парящем озере, Лось, благо бежать было недалеко, бросился в объятия холодного, выкупался с уханьем в леденящей воде и красный как рак возвратился обратно, в горячую. И так по кругу несколько раз, пока не надоело. Наконец, чистый, довольный, пропахший земными недрами, он начал одеваться и… внезапно обнаружил, что потерял рубаху. Вот так. Пояс, сапоги, порты, нож, кошель, безрукавка – все на месте, а рубахи нет. Потерялась. То ли когда на брюхе полз через первый лаз, то ли когда на четвереньках – через второй. А ведь несовместно-то перед девками без рубахи. Да и перед мужиками, если подумать. И вообще, не лето красное…
«Ладно, чего-нибудь придумаем». Вышел Лось к камню, на котором дымила чадница, выслушал от собравшихся поздравления с легким паром и, не обнаружив Атрама, позвал:
– Эй, ухарь-купец, ты где, эрбидейская душа? У тебя тряпья вроде изрядно.
А про себя удивился. Вот же странный народ. Не с людьми у огня – с крысами в темноте.
– О да, конечно, конечно… – вынырнул откуда-то Атрам, в руках он держал заветный мешок, пронесенный через все препоны. – Имеется изрядно. – Он ловко поладил с тесьмой, привычно открыл горловину и принялся показывать товар. – Это вот бархат, это шелк, а это, – в его голосе послышалось благоговение, – парча. Фардаросская, настоящая.
Парчу эту обычно резали на тонкие, но все одно дорогущие ленты – кому цельная-то парчовая одежда по плечу? Чай не князья…
– Настоящая, говоришь? Из Фардаросса? – криво усмехнулся Лось. – Давай, пойдет. – Расстелил прямоугольником на полу шитую золотом материю, с треском прорезал в середине крест, просунув в отверстие лохматую голову, надел на себя мешком. Крякнул, старательно обмял, подпоясался атласной ярко-красной лентой. – Ну и как?
Хорошо, что дело происходило в полутьме. Выглядел он как ряженый. Народ дружно захохотал, радуясь возможности отвлечься от горьких дум о жизни и смерти. Только Атрам, старательно способствовавший облачению, со страхом и надеждой спросил:
– Значит, коли вы взяли дар, то уж не будете меня убивать?
– А зачем нам, чудо бородатое, тебя убивать? – удивился Лось, кашлянул, державно пошуршал парчой. – Большой артелью, оно всяко веселее…
– Как зачем убивать? – в свою очередь удивился Атрам. – Богу жертву… Чтоб добрее был… Путь чтоб открыл…
Ясно было: попади Лось с отрядом эрбидеев в такую же беду, небось уже лежал бы на алтаре.
– Что ж у вас за бог-то такой? – Лось даже плюнул в темноту. – То не бог, а хищный аспид. Мы своих богов любим и славим… просим кое о чем иногда… а бояться на что? Это как жене с мужем жить, который, чуть что, за дубину…
– Богов не может быть несколько, – дрогнувшим голосом возразил Атрам. – Бог созидающий один. Все остальное от врага его. И зовется язычеством…
А он, оказывается, был совсем не трус. Не тряпка и не слизняк. Ишь вскинулся, когда за живое зацепило. Ведь мог бы и промолчать. Знал небось, как часто укорачивает жизнь длинный язык…
– Дай-ка я, чтобы понятно тебе было, расскажу сказку, – встрял в их разговор Славко. – Хочешь – слушай, хочешь – нет, тебе решать… Ну так вот. Давным-давно, так что и помыслить страшно, великая Мать родила этот мир. Тверди и хляби, своды небесные, все видимое, невидимое и живое… А потом у нее появились другие дела, и, чтобы мир наш не остался без присмотра, Она оставила его своим детям. Кому поручила землепашество, кому – небесный огонь, еще иным – любовь, плодородие, круговорот года… Твой бог, – он посмотрел на замершего Атрама, – страшен и непостижим, наши – близки и понятны. Мы можем ощутить их тепло, почувствовать любовь, испытать всю силу заботы о земных внуках. Так что, будь уверен, человеческие жертвы им не нужны…
Что касается рыси – Снежка не оставила пустым алтарь своего живота. В темноте то и дело слышались мягкие прыжки, судорожный писк, резкие удары когтей. Затем – довольное чавканье. Наконец, важная и довольная, Снежка вышла на свет, да не просто так – с гостинчиком. Большой, только что задушенной черной крысой, которую и возложила к ногам хозяйки.
– Спасибо, милая, – оценила преданность любимицы Остроглазка, погладила между стрельчатыми ушами…
Рысь уютно устроилась неподалеку и принялась наводить чистоту. Вся морда у нее была в крови.
– Ну, хоть Снежка точно с голоду не помрет. – Лось глянул на крысу, кашлянул, проглотил слюну. До того, чтобы питаться подобной дичью, походники еще не дошли, но кто знает… – Как по мне, и нам не мешало бы подхарчиться… Всяко на полное брюхо думать способнее!
Сущую правду сказал.
Ладно, доели припасы, напились вкусной местной воды, начали уже без суеты осматриваться кругом…
Выхода из пещеры не было. Одно добро – в подземелье хватало воды, в озере даже водилась рыба, но то была лишь отсрочка. Когда погаснут лампы и наступит темнота, вместе с пламенем умрет и надежда.
Лишь Остроглазка отказывалась расставаться с надеждой.
– Видите, вон там? – показала она на стену, где были устроены каменные ступени к карнизу под потолком. – Здесь наш род уже много лет добывает черную целительную смолу. В этом году его еще не брали, а ведь он отлично горит…
И сама заискрилась улыбкой, хотя понимала, что и это всего лишь отсрочка. Продленное ожидание смерти.
Славко вырос на том, что с последним вздохом жизнь не кончается. Зачем попусту загадывать о будущем вместо того, чтобы пребывать всей душою здесь и сейчас?.. Славко с наслаждением поел, напился вкусной воды и, вытащив заветный клубок, подаренный Кудесником, принялся разматывать лыко.
– Ух ты, потаенная книга, – посмотрела с восхищением Остроглазка. – Ты что, и взаправду разумеешь, а, Странник?
В ее роду узелковой мудростью не владел никто, даже отец деда. А уж тот чего-чего только не знал!
Славко даже головы не поднял.
– Угу, – буркнул он. – Не мешайся пока, ладно?
Безошибочно, полагаясь на внутреннее чутье, он нашел направление с восхода на закат, определил время, нужным образом повернул клубок… и глазам своим не поверил. Тихо выругался, начал пересчитывать узелки… А когда удостоверился, что все правильно и ошибки никакой нет, посмотрел на Остроглазку:
– Под нами туннели в три яруса, идущие далеко за горизонт… Ты ничего про это не слыхала?
– Слухами земля полнится, – усмехнулась та. – Да еще как… Ну-кась пойдем.
Она повела Славку вглубь пещеры и остановилась у большого красно-желтого, в рост человека, камня.
– Вот под ним-то, говорят, и проложен лаз в те туннели. Да только камень этот поди сдвинь… Я помню, совсем девчонкой была, как дядька собрал всех наших мужиков, со слегами приходили… и все зря. Ну а зазывать ватагу со стороны, пещеру показывать… Кормилицу нашу…
«Ну конечно, кормилицу…» Славко внимательно слушал, поддакивал, кивал, а сам все смотрел на странный камень. Видом – точь-в-точь отметина у него на плече… Замысловатая такая звезда с ребристыми лучами, словно распираемая изнутри… Наконец он вздохнул, поднял голову и посмотрел на Остроглазку:
– Значит, со слегами приходили? – Хмыкнул, отвернулся, крикнул в полутьму: – Лось, Стригун, купец… Подсобите.
Ладно, навалились вчетвером, да так, что затрещали связки. И конечно, без толку, камень даже не пошевелился. Сколько же надо мужиков, чтобы сдвинуть его? Двадцать? Тридцать? Полста?
– Без толку, не сдюжим. – Лось махнул рукой, с досадой сплюнул и так, чтобы не слышал никто, шепнул Остроглазке: – Пойдем-ка выкупаемся, вода больно хороша. Уж я тебе спинку потру…
– А то я не знаю, какая тут вода, – усмехнулась та, явно соглашаясь. – Ладно, пойдем, искупаться с дороги самое милое дело…
Вскоре все потянулись поближе к воде – кто стирал, кто плескался, кто просто нежился среди бурлящих пузырей. Не пошли только Снежка и Атрам. Рыси для полного омовения хватило длинного языка, эрбидея же останавливало убеждение: смывая грязь, смываешь удачу. А удача, похоже, им всем была ой-ой как нужна…
«Хорошо-то как…» Славко, полузакрыв глаза, лежал в горячем озере, отдаваясь слабым толчкам и щекотке булькающих, наполненных дыханием земли пузырей. Парящая, настоянная на каменных разломах вода с легкостью держала тело, спину баюкали пробивающиеся из недр воздухи… казалось, что это не купание в пещерном озере, а сказочное парение в ночном небе, на котором почему-то вдруг погасли все звезды. Все, кроме одной – пенькового фитилька, смердящего горным маслом. Постепенно Славко погрузился в некое подобие дремы, странной, напоминающей забытье. Все внешнее вдруг разом исчезло для него, стало каким-то блеклым, не имеющим ни малейшего значения. Не осталось ничего, кроме голоса учителя, – тот доносился из немыслимого, неописуемого высока.
– Али запамятовал, Славко? – говорил Кудесник. – Только в полном покое духа возможна истинная сила. Не напрягай тело и чувства, не мешай силе проснуться ото сна. И помни: любая земная вещь – только тень настоящей небесной вещи. А потому и смотри на нее как на тень – бесплотную, зависимую, не имеющую веса…
– Да, учитель, – шепотом отозвался Славко.
Поплыл к берегу и, оставляя на полу мокрые следы, снова пошел в глубину пещеры, где молчаливо ждал камень. Неподъемный, в облике таинственной лучистой звезды… Другое дело, сейчас он казался Славке каким-то пористым, ноздреватым, вроде бы даже зыбким, похожим на холодец. Можно было с легкостью потревожить его, приподнять, изменить, если будет на то желание, его зримый вид. Славко так и сделал. Запустил в камень пальцы, будто в подушку с пухом, да и отодвинул в сторонку – играючи, не произведя ни звука. Под камнем обнаружился отвесный лаз с винтовой лестницей, напоминавшей длинную змею. Изнутри струился призрачный обманный свет. Будто розовый дрожащий пар поднимался из самой преисподней…

Когда отцы были молоды

День стоял теплый, благостный, ни ветерка. Яркий шар солнца, выкатившийся на небосвод, посылал на землю щедрые лучи. В ласковом свете, свободно проникающем в красные, прорезанные на все четыре стороны окна, было особенно хорошо видно все великолепие столовых покоев князя. Это было просторное, устроенное на самом верху хором в три жилья помещение, являвшее собой даже не горницу, а светлицу: помимо красных окон, больших, с дуговыми верхами, имелись и малые, прорезанные без числа. Подволоки здесь были обшиты тесом и обтянуты красной кожей, полы набраны из дубовых плах и застланы коврами, полавочники на лавках, наоконники, что у окон, – сплошь из шелковой, с золотым шитьем дорогой материи. Вдоль стен и в углах стояли скрыни, притягивали взоры приземистые поставцы. Мало что на них сверкала богатая посуда, так еще и были разложены драгоценные безделки: серебряные яблоки, золоченые фигурки, целый малый город с башнями, вырезанный из кости. И махали маятником хитрые, не нашей работы, часы – по кругу играли на солнце, переливались яркие камешки.
За дубовым длинным столом, крытым браной скатертью, сидели пятеро: сам князь Любомир Кадашевич, первый воевода боярин Крементий Силыч и гости – князь без вотчины Златолюбр Негожевич, младший брат его Лихобор и ученый человек из эрбидеев, имя коего было и не произнести, не сломавши язык. Трапеза, как говорится, была уже в полупире: выпили, как водится, крепкого, закусили ржаным хлебом, съели разварную свиную голову с чесноком и хреном, отведали «богатых» щей с курицей и сметаной. На столе изобильно стояло пиво, меды, крепкое вино, однако пробавлялись все большей частью квасом, пили ягодный, с патокой, имбирем да корицей взвар.
Князь Любомир ел очень мало, хмурился, сглатывал то и дело, устало опускал глаза. В жизни никогда не болел – и вот поди ж ты, с месяц назад навалилась беда. На чистом прежде теле завелись болезненные нарывы, навалилась слабость, душу норовила вытрясти лихоманка. Вот и сейчас, жарким солнечным днем, он с трудом прятал озноб… Что-то будет зимой? Если, конечно, он доживет до зимы. А то ведь лекари-то со знахарями только головой качают да руками разводят, не ведают, что за недуг. А тот то ослабеет, затаится, то опять играет, как кошка с мышью. Не милы стали князю ни жены, ни наложницы, ни ратное дело, ни охота, ни радость всей прежней жизни – соколиный бой…
Хотелось одного – лечь в постель и притихнуть под меховым одеялом, отвернувшись к стене. Но нельзя. Нельзя князю показывать чужим людям слабость и немочь.
С седмицу назад пожаловали незваные гости. Бывший сосед, князь Златолюбр, с младшим братом – и ученый эрбидей при них. Ну и как откажешь убогому? У Златолюбра теперь ни кола, ни двора, ни доброго имени. С год тому назад его люди, боярские, простые и торговые, собрали Большой Сход – да и погнали его с княжения. Припомнили и оскудевшую почему-то казну, и жадность, и бесчиния, и поруганных жен, и непочтение к богам. Приплели к делу давние кривотолки, что будто бы к его матери княгине залетал в окно, да не раз, Огненный змей…
Как же не помочь убогому, не обласкать, не накормить, не пустить на ночлег?.. Это потом только потихоньку выяснилось, что никакой Златолюбр не убогий. Презрел отеческих богов, набрал денег у эрбидеев… и, видно, в отплату взялся прельщать их верой всех, кто под руку попадал. Стал ездить с младшим братом по городам и весям, искать оступившихся, погрязших в грехе. И наставником при братьях – чужеземец, у которого не пойми что на уме…
Они и к Любомиру подход нащупать пытались. Князь их пока не гнал, но уже об этом подумывал. Потому разговор за столом не клеился, жевали в тягостном молчании.
Когда подали вареную лапшицу с топленым молоком, князя окончательно взяла в оборот лихоманка-беда: заставила захлебнуться неудержимым кашлем. Когда он отнял ладонь от уст, увидел на ней красные брызги.
А эрбидей подлил себе молока и веско изрек:
– Болен ты, князь, и болен тяжело. Знай же, наш бог милостив к болящим, в его воле даровать исцеление истинно верующему. А еще – злато, серебро и каменья, играющие на радость душе…
Вот так. Раньше все намекал, а сейчас как будто срока дождался. Наплюй, мол, ты на своих богов, князь, предай веру предков – и спасешь не только жизнь свою, но и богатство.
Любомир мысленно обозрел свою державу, не самую обширную, но крепкую. Ему было чем гордиться. Казна полна, бабы рожают, поля тучны, рать уже несколько лет никто на прочность испытывать даже и не пытается… И такой-то стране на эрбидейском боге свет клином сошелся?.. Проживет небось и без князя Любомира, выберут люди другого, не хуже…
Да и самому ему на погребальные сани, пожалуй, рано садиться. Воевода Кремень давно зовет съездить к Властилене, знахарке и ведунье. Твердит, что та все напасти изводит… А не пошли бы они все трое подальше – жалкий эрбидей и братья-предатели, отвергнутые своим народом?
– В свою, значит, молельню зовешь? – Князь даже про озноб и слабость забыл, но голос остался спокойным. – Знаешь, друг, а мне и под своим небом дышится вольно… Что я у твоего бога забыл?
Златолюбр Негожевич, не первый год знавший Любомира, распознал окончательный и бесповоротный отказ. Станешь наседать – как бы потом не пришлось дальним путем объезжать городские ворота. Златолюбр аж побагровел от досады. За глаза его называли Красным князем, потому как волосы, усы, брови, заплетенную в косицу бороду он красил густым отваром заморской травы. А еще, но уже совсем втихомолку, называли князя с братом Белоглазыми. Причиной тому были их глаза, покрытые мутной белесой пеленой, напоминающей третье веко змеи… Может, и вправду княгиню-мать навещал ночами Огненный змей?
– Обижаешь, княже… – только и выговорил Златолюбр.
– Обижаю? – усмехнулся Любомир Кадашевич. – Нет, бывший друг, ты сам себя оплевал… И вот что. С завтрашнего рассвета вы мне больше не гости.
И Златолюбр, и брат его бойцы были отменные. Однако сейчас сила уж точно была не на их стороне. Они молча поднялись и покинули светлицу, уведя с собой эрбидея. Только раздалась уже откуда-то снизу громкая злая ругань…
– Ну и правильно, княже, давно пора. – Боярин Крементий Силыч кивнул и принялся за кисель. – А со здоровьем хватит тебе шутить. Послушай меня уже наконец, а то смотреть на тебя скорбно.
Князя он помнил еще мальчишкой, заменил ему рано умершего отца, а потому воспринимал его недуг как-то по-родственному остро. Вот ведь навалилось злосчастье, и в чем корень, непонятно.
– Ладно, воевода, уговорил. – Князь без толку раскрошил тестяную шишку, поежился, отодвинул, тяжело вздохнул. – Будь по-твоему. Давай зови эту свою Властилену.
Он до недавнего времени никогда не сталкивался с ворожеями, незачем было. А тут такая, что слава впереди бежит… Стыд сказать, сделалось ему страшновато. «Может, все-таки пройдет сама собой эта хворь…»
– Э, малец, скажешь тоже, зови, – улыбнулся воевода, отчего усы у него смешно встали дыбом. – Это же Властилена, Владычица Стихий, у нее сам Хозяин леса в помощниках ходит… Ее займище за просто так не найдешь – заблудишься, заплутаешь, по кругу замотаешься, хорошо, если в болото не угодишь. Властилена на то и Владычица, сама тебе дорогу открыть должна. Завтра утречком орлов позову, пусть слетают к ней, попросят за тебя. Ну а дальше уж, – он вздохнул, – все в руках божьих…

Ворожея

На займище Властилены поехали впятером: сам Крементий Силыч, подвоевода Ивдей и трое воев, лучшие из лучших. Кони осторожно ступали по тропе, слушали лес. Вверху парил большой черный орел – указывал дорогу. День стоял тихий, ясный, однако воевода все хмурил брови, подозрительно смотрел по сторонам. Ну, во-первых, лес, где случается всякое, а во-вторых… не на дружеский пир ехали – собирались волшебницу навестить. Воевода вспомнил, как три года назад князь Гадарай обратился за помощью к Властилене, а потом по недомыслию стал о ней же распространять непотребные слухи. И что? С гулом налетел воздушный вихрь, черная воронка, все сметавшая на своем пути. Играючи превратила она в щепу княжеские хоромы, да так, что сам князь, находившийся дома, говорят, испоганил штаны. Что забавно, ни одна изба по ту сторону тына нисколько не пострадала…
…Для дневки облюбовали небольшую полянку, надежно укрытую елями. Огня разжигать не стали. Расседлали лошадей, пустили щипать пушистую травку, себе достали сала, хлеба, меда, соленой рыбки… Братски пустили по кругу флягу с ядреным имбирным кваском. Ели воины, пили, неспешно вели разговор. Пока все было привычно.
Чудеса начались позже, когда пошел дремучий лес, сплошь заваленный буреломом. Сущая засека против супостата, тут не то что конному – пешему нет легкого хода. Однако в жутком нагромождении вдруг обнаружился проход вроде просеки – какая-то непонятная сила будто исполинским клинком прошлась по стволам, выкорчевала пни, расчистила и разгладила вздыбленную землю. Получилась торная дорога – два всадника спокойно разъедутся, скачи не хочу. Только скакать гости не торопились, ехали с оглядкой – все непонятное может оказаться опасно.
Однако ничего плохого, хвала богам, не случилось, и они без помех выехали к болоту. Зыбкому, полному бездонных ям, опасному даже на вид. По такому только кулику ходить, да и то на цыпочках.
Однако чудеса все продолжались – в болоте, как и в засеке, против всякого ожидания обнаружился проход. Да не какие-нибудь там хлипкие гати – самая настоящая дорога, сухая, не колейная и прямая как стрела. Кто ее строил, кто ее мостил – где взять ответ? Воевода с ратными людьми пустыми вопросами и не задавались – покрутили головой, пригладили усы… да и порысили себе по дубовым торцам вперед, только копыта застучали.
По сторонам кормились утки и кулики, наливались соками рдест, осока и камыши, тихо вилась над водой прозрачная дымка… Кому расскажи – нипочем небось не поверят!
Наконец трясина кончилась, потянуло грибами, вновь пошел боровой лес. И никто даже не удивился, что огромные мачтовые сосны на пути стояли ровным строем, отмечая и указуя края дороги. Прямой, широкой, крытой, словно бархатом, зеленым мхом. Ехали по ней опять же недолго. Над деревьями мелькнула тень, и впереди на дорогу опустился орел. Золотые глаза вещей птицы внимательно разглядывали людей…
– Стой, ребятушки, стой!.. – Кремень, словно вправду понял орла, спрыгнул наземь. – Дальше только пешком!
– Ну как скажешь… – Князь кивнул, сделал знак остальным. – Слезай.
Все спешились и повели коней, с удовольствием разминая ноги, – судя по всему, шагать оставалось недолго.
И точно, скоро деревья расступились и открыли взору просторную поляну. Посередине, образуя круг, стояли семь исполинских необхватных дубов, необыкновенно древних и, видимо, полых внутри. Все они были соединены крытыми переходами, и это могло означать только одно: да, внутри дубов было устроено жилье, и, судя по исполинским размерам, под вековой корой нашлись места и для повалуш, и для сенников, и для горниц. Тут же стояли просторные клети, были устроены мыльни, погреба и ледники. Край поляны был вскопан под огород, а трудились в том огороде…
– Охти, боги… – Крементий Силыч округлил глаза.
Ивдей невольно тронул меч. Лучшие вои и те вздрогнули:
– Так это же лесные люди!
Да, огородом здесь действительно занимались лесные люди. Во всем своем неприглядном естестве. Огромные, страшные, по-звериному лохматые, голыми руками способные сломать хребет дикому туру. Говорят, они умели отводить обычным людям глаза, отчего их толком-то никто особо не видел. Сейчас они просто не обращали внимания на чужаков. Осенние работы были куда важнее.
«Ну хороши… ну здоровы… Таких бы пару сотен в Правое крыло», – мысленно облизнулся Крементий Силыч, оценивающе прищурил карий глаз, а в это время отворилась дверь – и на крыльцо, устроенное у ближнего дуба, вышла женщина в червчатой рубахе. При виде ее лесные люди еще злее взялись за работу, а орел опустился на ближнюю ветку и потянулся к женщине, напрашиваясь на ласку.
Приезжие, не сговариваясь, достали землю руками:
– Поздорову ли, Властиленушка? Все ли у тебя ладно?
Один князь мало не промедлил с поклоном. Он-то, ехавши сюда, почему-то ждал, что Властилена окажется дряхлой старухой, наверняка горбатой, а то еще и с клюкой. И что?.. Такой красавицы он отроду не видывал. И дородна, и осаниста, и пригожа собой, и смотрит величаво, как царица или княжна. Не понять только, баба или девка: ни венца, ни косы, ни убруса, ни кики на волосах…
– Хвала богам, – сверкнула белыми зубами Властилена. Отняла руку от орлиной головы, и громадная птица встряхнулась, обретая обычную горделивость. Властилена же величаво повернулась к гостям и негромко обратилась к воеводе Кремню: – Мыслю, боярин, выступим завтра, как только рассветет. Сегодня же будет вам баня, стол, мягкая постель… Сейчас пришлю человека, он позаботится обо всем. Эва!
Она хлопнула в ладоши, и как из-под земли появился человек. Из лесных, но, хвала богам, только наполовину. Не слишком здоровый, не особенно волосатый, к тому же одетый в рубаху и порты. По-человечьи, правда, он не говорил.
– Ы-ы-ы, – показал он на просторную, хорошо протопленную мыльню, радостно кивнул и взялся обихаживать лошадей.
– Вот и ладно, – кивнула Властилена. Лукаво изогнула бровь и вновь обратилась к боярину: – Ты, воевода, не обессудь, у меня дела пока. – Вздохнула, посмотрела в небо. – Вы, гости дорогие, не скучайте, отдыхайте.
Князя Любомира вдруг уколола мальчишеская обида. Дивная красавица почему-то не обращала на него никакого внимания. Хоть разворачивайся и домой скачи! Он, пожалуй, и поскакал бы, да коня жалко…
Мыльня была знатная, осиновая, с печью для мытья, с просторным предбанником. Ужин – простой, но обильный и вкусный, какой и подобает мужчинам, знатно потрудившимся за день…
Назавтра, как опять же подобает мужчинам, поднялись до рассвета.
Властилена была одета по-походному, во все мужское. Князя уже не коробило такое пренебрежение обычаем, напротив, стало казаться, будто обычаи просто не имели над ведуньей никакой власти. Излюбленный червчатый, темно-красный, цвет очень шел ей.
Лесные люди подвели ей огромного лося, взнузданного и оседланного. Длинные рога были кое-где вызолочены, сбруя шита бисером. Властилена и сидела на красавце-быке как настоящая царица, владычица водоемов, дубрав и полей. Сохатый понес ее вперед так проворно, что закаленные в походах, привычные ко всему воины едва поспевали.
Стрелой пролетели боровой лес, миновали болото, играючи одолели кольцо дремучего бурелома… Солнце стояло по-прежнему высоко, когда впереди показались башни караульного городка. Еще немного, и стали видны надолбы – крепкие дубовые бревна, на треть вкопанные в землю. Причем это были надолбы не «в две кобылы», сквозь которые пеший все же пройдет. Их выстроили ладно, на совесть, непролазной стеной. Здесь начинались владения воеводы, так что Крементий Силыч занял место во главе. Караульщики хорошо знали хозяина в лицо – без препон въехали в ворота. Вокруг стало угадываться присутствие людей – взору предстали наливающиеся поля, кормящийся в разнотравье скот, простенькие, с избами в одно жилье, скромные крестьянские дворы. Под копытами лошадей бежали уже не лесные стежки-дорожки, а вполне себе разъезженная ухабистая дорога. Она в конце концов привела к земляному валу, по верху которого был устроен тын. Сразу за валом начинались слободы. Здесь жили огородники, гончары, котельники, серебряники, мясники… всех не перечтешь. Тут же располагались дворы людей служивых, стояли кое-где хоромы бояр и богачей. Все сразу стало повеселей, поярче, побогаче. Только дорога как была ухабиста и разбита, так и осталась. Еще хвала богам, что не было дождя.
Скоро стала видна стена, опоясывающая городские посады. Дополняемая снизу глубоким рвом, она в случае опасности была главным рубежом обороны. Даром что деревянная, она была двойной, сделанной из крепчайшего черного дуба, заполнена каменно утрамбованной землей и усилена на совесть могучей каменистой насыпью – «хрящом». Трехъярусные башни с боями, над воротами – гулкие полошные колокола, а когда въехали в город по подъемному мосту, стало видно, что во рву не только стоит вонючая вода, но еще и торчат сваи, называемые частиком. Утыканные железными спицами, густо покрытые слизью и ржой… не то что купаться, близко подходить не захочешь!
А дальше пошел собственно город. С просторными, крепко огороженными дворами, лавками, торговыми рядами, с широкими замусоренными улицами, сходящимися к площадям. Уже вечерело, шум на торжищах стих, зато вовсю разгорались свечи в кружалах, харчевнях и погребках. Густо пахло дымом, протухшей рыбой, человеческими отправлениями, падалью. После лесных просторов, напоенных благоуханием, город представлялся грязным застенком.
Наконец главная, кое-где мощенная торцами улица привела к кремлю – старой, срединной части города, где и располагались княжеские хоромы. Кремль, как и полагалось ему, был крепостью. С такими воротами, что дубовый таран изломаешь, а не возьмешь. Хвала богам, ворота эти были открыты. Всадники проехали сытный, кормовой, хлебенный дворы, миновали медоварню, обогнули тюрьму… и увидели наконец узорчатую ограду, из-за которой выглядывали затейливые кровли.
Наконец-то остановились перед высоким крыльцом с пузатыми деревянными колоннами. Как из-под земли явились слуги, захлопали двери, забегали жильцы, кто кинулся к лошадям, кто к воям, кто к дивного вида лосю. Все здесь было полной чашей – и стол, и кров.
– Слушай меня, боярин, слушай и запоминай, – сказала Властилена опять-таки воеводе. – Князю передай, что приду к нему ровно в полночь, пусть не спит и ничего в рот не берет. А ты до того возьми три дубовых полена, с бережением сожги, а угли положи в серебряный рассольник и накрой крышкой, дабы тлели. Возьми также серебряную четвертину и налей в нее чистой ключевой воды. И чтобы четвертина эта вместе с тем рассольником с углями к полуночному часу стояла в покоях у князя. И смотри, боярин, все сделай сам, исполни с отменной точностью и с усердием, не передоверяй никому. От сего зависят жизнь и здоровье князя. А мне вели истопить мыльню да распорядись насчет холодного кваса. И пусть это будет квасок имбирный…

Полночь

Этим вечером болезнь, словно предчувствуя схватку со знахаркой, взялась за князя основательно. Его мучительно трясло, ломало суставы, какие обиды – мысли-то в разные стороны разлетались, а глаза на белый свет не смотрели. Сидя у протопленной печи, он дрожал, как с лютого мороза, и временами помышлял о приходе смерти. Однако княжеское достоинство обязывает – Любомир по-прежнему держался с достоинством и твердостью. Не желая встречать знахарку в постели, босой, в рубахе и портах, сидел за шахматной доской. Двигал точеные фигуры, вроде бы играл сам с собой, а на самом деле пытался повернуть время вспять, плохое ли, хорошее, – все вспоминал, что в жизни было.
А что, он неплохо прожил свою жизнь, словно по радуге прошел. Был и мужем, и отцом, и братом, и воином суровым, и беспощадным судьей… Миловал, карал, вершил справедливость, забирал чужие жизни и честно ставил на кон свою. И никогда не предавал, не покрывал себя позором, постыдно не кривил душою на потребу зла. Смело может он взглянуть в глаза и своим воинам, и любимым некогда женщинам, и малым детям – совесть его чиста. Пусть является смерть, жалеть ему не о чем…
…А все равно подскочил, когда скрипнула дверь. Но не смерть явилась его забирать – вошел боярин Кремень.
– Извини, князь, что побеспокоил. Вот, знахарка наказала, угли дубовые да вода родниковая.
Положил на стол березовый торец, на него поставил серебряный рассольник, рядом утвердил запотевшую четверть. Мельком посмотрел на князя, вздохнул, сурово нахмурился и вышел.
Эх, боярин, боярин… Ты всегда был для своего князя и другом, и наставником, и добрым отцом. А ведь верно говорится, не приведите, боги, пережить детей своих…
– Благодарствую, боярин, – еле слышно пробормотал князь.
Посмотрел на шахматную доску, поднял взгляд на поставцы. На верхней полке стояли заморские, в виде четырехугольной башни часы. Стрелка стояла неподвижно, по оси ходил цифровой круг, и сейчас он как раз замер в положении «полночь». Звонко начал бить крохотный колоколец, замахал крылами орел на вершине башни, и дверь в палаты князя подалась, пропуская женщину в короткой рубахе. Она была боса и простоволоса, а в руке держала кожаный мешок.
– Здравствуй, князь, – быстро поклонилась Властилена и кивнула на шахматную доску. – Что, никак любишь со смертью играть?
В той стране, откуда происходила игра, ее еще называли «смертью правителя».
С приходом ведуньи в хоромине повеяло лесом, травами, вольной свежестью нехоженых боров… и крепким, полным жизни женским естеством. А голос у Властилены был звонкий, раскатистый, похожий на журчание ручья. Хотелось подойти к ней поближе, ощутить всем телом ее тепло, заглянуть поглубже в глаза. Обнять… да так и остаться с нею навеки.
– Здравствуй, Властилена, – кивнул князь, глянул изумленно, смешал фигуры на доске и сказал: – Играй не играй, а последнее слово всегда будет за ней. Ее небось не обманешь.
Голос прозвучал хрипло. Таких красавиц он никогда в своей жизни точно не видел и не увидит… и не важно, что рубаха у ней без опояски…
– Ну это еще, княже, как посмотреть!
Властилена хмыкнула, подошла к столу и принялась развязывать свой мешок. Вытащила снадобья, корешки, глубоко, не пожалев стола, всадила булатный нож. Потом достала золотую мису, налила в нее из четвертины воды и, сбросив крышку с рассольника, где тлели угли, стала раздувать их с приговором. Полетели искры, затрещало, потянуло едким дубовым дымком… А Властилена бросила горсть снадобья в рассольник, и в негромком голосе ее прорезался металл:
– Раздевайся, князь!
В воздухе уже колыхалась синеватая завеса, пахло конопляным маслом, чемерицей, девясилом, прострел-травой… Клубящийся туман дурманил, пьянил, путал все мысли и даровал легкость душе. Казалось, все происходило не наяву.
– Раздеваться? – Князь поднялся, стянул рубаху и взглянул вопросительно, взявшись за штаны. – Хм?
– Ну да, сымай, сымай, ничего нового небось не увижу, – кивнула Властилена. Взяла серебряный, о четырех свечах подсвечник, подошла поближе. – Эко же тебя, князь…
Перед ней стоял могучий, широкий в кости мужчина с хорошо прочеканенными мышцами и царственным разворотом плеч. Однако тяжелая болезнь успела на нем сказаться. Любомир страшно исхудал, осунулся, тело испоганили болячки и сущая короста лишаев. Ох, не жилец!..
– А это давно ли у тебя? – изменившимся голосом спросила вдруг Властилена. В глазах ее вспыхнули огни. – Ведаешь ли, что это такое?
Пальцы ее гладили, ласкали кожу на груди князя. Там, чуть пониже правой ключицы, проступала странная отметина в виде звезды с острыми лучами. Язва не язва, лишай не лишай…
– И знать не желаю. Мало ли болячек у меня, – равнодушно пожал плечами князь, мрачно вздохнул, переступил, как на морозе, с ноги на ногу. – Помоги, Властилена… и проси чего хочешь. Злата, серебра, каменьев… Сколько душе угодно. Все постыло, жизнь в тягость… Богами заклинаю – помоги!
Выговорил и сам себе удивился. Давненько же он никого ни о чем не просил.
– Не надо мне, князь, ни серебра, ни злата, – рукою всколыхнула Властилена пьянящую завесу, укоризненно качнула головой. – О плате потом поговорим. А сейчас, – и снова в ее голосе прорезался металл, – дай мне руку и смотри не отнимай!
Молнией сверкнул булатный нож, вспарывая живую плоть. Любомир не отшатнулся, не дрогнул, только нахмурился. Из ладони ручейком заструилась в золотую мису кровь. Ключевая вода сделалась розовой, красной, ярко-красной, рубиновой…
– Руда, стой, как лед стоит. Из раны руда не бежит. – Одним движением пальца остановила кровь Властилена, снова воткнула в столешницу нож и жестом отпустила князя. – Иди приляг, только не спи.
А сама щедро плеснула из мисы на угли и что-то зашептала – быстро и непонятно, словно в горячке. Как ни прислушивался Любомир, различить удалось лишь отдельные слова: «сгинь», «исчезни», «пропади», «провались», «навеки отцепись». Чтоб тебя самого и мяло, и корчило, и раздувало, и сушило… А в тумане, поднимавшемся к потолку из рассольника, при этом чудилось движение, неясные тени, словно бы далекие огни… Чувствовалось, там происходило нечто запредельное, не подвластное ни разуму, ни обычным органам чувств. Наконец Властилена умолкла, туман рассеялся, казалось – все, наступил конец. Однако князь вдруг вскрикнул, судорожно выгнулся и стал кататься на постели – со стороны казалось, будто его сжимает огромная невидимая рука. Так сжимает, что еще чуть – и внутренности наружу.
– Повелеваю, сгинь! – звонко выкрикнула Властилена.
Нож со свистом рассек воздух, и князь обмяк, вытянулся блаженно и бессильно – рука, выдавливавшая из него по капле жизнь, ушла. Не осталось ни боли, ни муки, ни черных мыслей, ни жуткого ощущения конца… только невероятная усталость да душевная пустота.
– Ох… – Он с трудом сел, кое-как разлепил глаза. – Неужто все?.. Да что же это было-то?
А в голосе слышался другой вопрос: никак готовиться к продолжению?
– Правда твоя, князь, было, – кивнула Властилена. – Вернее, были. Уроки злые, призоры черные, примолвления недобрые… Эрбидейские волшебники руку приложили, навели на тебя порчу. Да не простую, а обманную, поди распознай… Может, эрбидеям нужно что от тебя, а?.. Да не на таких напали: я ту напасть завязала наузом-узлом и обратно отправила – словно плетью-семихвосткой стеганула, не то что шкуры – головы злодейской не пожалела… И поделом за черную-то волшбу… Ну все, князь. Отдыхай. Утро вечера мудренее.
Ее рубаха была насквозь мокрой и плотно облепляла тело, волосы свисали космами, потухшие глаза ввалились. Чувствовалось, победа над эрбидейской волшбой далась ей нелегко.
– Да и тебе, погляжу, отдохнуть бы не помешало, – уперся в нее взглядом князь, жадно сглотнул, ощутив давно уже не посещавшее его мужское желание. – Как в парной побывала!
Хоть на месте убей, не мог оторвать глаз от того, что перестала скрывать мокрая рубаха. Чудо… сказка… дивное диво…
«Ох, мужики, мужики. Что князь, что холоп…» – улыбнулась про себя Властилена и плавно повела рукой:
– Разговор сейчас не обо мне, а о тебе. Так что, – она властно повысила голос, – спи…
Женская ладонь мягко опустилась князю на глаза, и тот, подчиняясь неведомой силе, опрокинулся навзничь. Тело вытянулось на постели, ресницы сомкнулись, дыхание сделалось свободным и легким – измученную душу взял под крыло сон.
– Вот и ладно, – улыбнулась Властилена и погладила князя. По тому самому месту, где виднелся знак, формой напоминающий звезду.

Любомир и Властилена

– Пью твое здоровье, князь.
Сокольничий принял с поклоном тяжелый золоченый кубок, шумно выдохнул воздух и истово приник к разложистому круглому краю. Дело предстояло нешуточное. Чаша была объемистой, да и к тому же двойчатой, разделенной на две части. В одной половине до краев крепкое, что горит синим пламенем, хлебное вино, в другой – калганная, с ног кубарем, ядреная густая настойка. А из-за стола смотрит во все глаза и сам надежа-князь, и боярин воевода, и гости, и знахарка-девка, что князя выходила. Упасите боги осрамиться, поперхнуться, закашляться, дать слабину. Да и пить-то следует полным горлом, с охотой, а не прихлебывать по-куриному…
Однако ничего – то ли боги были милостивы, то ли не подкачала природная стать, но сокольничий осушил все до дна, крякнул и, перевернув, воздел чашу над головой: мол, со всей любовью к тебе, кормилец, выпито до капли. Будь здрав, князь, повелевай…
Смышленые глаза парня стремительно мутнели. Вправду не шутка это, двойчатый кубок с княжеского стола. Можно запросто голову потерять.
– Это тебе за верную службу. – Князь снял с пальца перстень с драгоценным лалом, не чванясь передал. – А это, – он вытащил объемистый кисет, в котором весело позванивали монеты, – на всех раздай. Смотри ястребников не забудь. Гусятница-то наша как серого взяла… Чисто, одной ставкой, в угон. Как звать ее?
– Любавушкой, княже, – моргнул сокольничий. – Ястребица трехмытная, весьма вязка и мастеровита. Крупнолапа к тому ж…
– Вот я и говорю, мастеровита, – кивнул князь, улыбнулся и сокольничего отпустил. – Ступай, хвалю…
Ложечкой взял толику калиновой пастилы и посмотрел на воеводу, лакомившегося редькою в патоке.
– Нет, Крементий Силыч, что ни говори, а все же первая птица среди ловчих – это ястреб. От рождения смел, неприхотлив, легко учится… Кто может поспорить с ним в яростной настойчивости, когда добыча крупней его самого? А кто может выписывать в небе такие кренделя, грудью проламывать гущу кустарника или кружево тонких ветвей? И добывает он, кого хочешь и где хочешь. И высоко в воздухе, и среди крон деревьев, и в густом кустарнике, и над водой, и даже в воде, когда на лету, погрузив лапы в озеро, выхватывает успевшую нырнуть лысуху или болотницу… Он тебе управится и с серой цаплей, и с гусем, и с крупным зайцем, про уток и куропаток поминать даже не будем… Знаю, знаю, любезный друг, что тебе более по нраву кречеты да орлы, но по мне – место их в хвосте за ястребом.
Дело происходило в шатре на берегу тихого лесного озера, в густой опушке камышей. Впрочем, тихим оно было до сегодняшнего дня, пока не прибыл сюда князь с воинами, сокольниками, конюхами. И пошла потеха… Рогами, криками да трещотками загонщики вспугивали пернатую дичь, а ловчая птица, что уже кружилась в небе, «вставала в лету» и начинала бой. Играли на когтистых лапах бубенцы, резали воздух крылья, падали, роняя перья, утки, цапли, гуси, поганки да нырки. Шум, гам, крики, плеск воды, лошадиный топот, задорный лай собак… Всем охотам охота!
Который день князь устраивал игры и предавался забавам, празднуя выздоровление. Кожа на теле сделалась как у младенца, отбежала слабость, захотелось есть, пить, двигаться, потянуло на ратную потеху… и, конечно же, на любовь.
Только заглядывать к своим женам и наложницам князь пока не спешил.
– Не гневайся, князь, – улыбнулся воевода и отщипнул кусочек леваша. – Только еще раз скажу: да, главные птицы в охоте, – соколы и орлы. Не спорю, ястреб к учению податлив, охоч, да только все быстро забывает. Не жалуй его вниманием – дичает на глазах. А что соколы, что кречеты, что орлы – с разумением птица, ничего не забудет. Ты с ним можешь не охотиться год, а он все равно при виде тебя радуется, крылами бьет, приветственно клекочет. Потому как умнейшая птица. Помнишь беркута Промышляя? Ну, того, добытого с воли?.. Сколько же он волков-то взял? Дюжины две, почитай, не меньше. А лисицу как брал… Играючи! Помнишь, бывало, камнем ей на спину, р-раз! – и хребет пополам… да потом еще навстречу несет. Одно слово – орел!
– Орел-то орел, – неожиданно проговорил князь. – Только и ему не устоять против груха. Помню, дед рассказывал: от зубастой птицы грух в небе спасенья нет. Да, эти ирнитаги хорошо молились своим богам…
В шатре повисла тишина. Все хорошо знали, о чем была речь. Давным-давно в северных краях жило вымирающее племя ирнитагов. Мужчины их ели веселящие грибы и были слабы, женщины рожали больных детей, соседи не считались с ними и забирали в рабство, только и рабы-то из них никчемные получались. Казалось, еще полсотни лет – и никто не вспомнит, что когда-то топтало навечно замерзшую землю племя ирнитагов. Однако боги не отвернулись от них – однажды на разломе ледника ирнитаги нашли огромные, с голову северного медведя, странные яйца. Привезли их домой. И вот – о чудо! – у очагов из этих яиц в тепле стали вылупляться невиданные создания. Твари быстро росли, ели все, что в рот попадало, и превращались в огромных когтистых птиц с кожистыми крыльями. Только в птиц ли? Вместо клювов у них были пасти, полные острых, словно кинжалы, зубов…
Тогда-то звезда племени ирнитагов снова начала подниматься. Выращенные твари вполне приручались, и у них хватало сил поднять человека. Человека в кожаных доспехах, вооруженного луком и стрелами… Ирнитаги со своими летунами нанимались на службу ко всем желающим, кто заплатит сполна. С тех пор прошло немало лет, но, по слухам, птицы ирнитагов исправно давали потомство…
– Видела я этих тварей. И хозяев их видела, – нехорошо усмехнулась Властилена. – А ну их всех! Давайте пить за свет, а не за тьму. Твое здоровье, князь! Удачных походов, воевода! Пусть боги будут к вам справедливы!
Она была сегодня еще краше обычного, хотя одежда ее вычурностью не отличалась: красная рубаха, сафьяновые сапожки… Никаких румян, белил, сурьмы на глазах. Только самородный блеск глаз да волнующий аромат женщины в здоровом цвету.
– И тебе, Властиленушка, всего полной чашей, – дружно пожелали ей в ответ.
А князь, выпив залпом, улыбнулся и сказал вдогонку, странно посмотрев:
– Да пребудет счастье с тобой на веки вечные.
Во взгляде этом можно было прочитать и страсть, и муку, и томление плоти, и смятение чувств, и душевную борьбу. Ох, нелегко было нынче князю! Только излечившись от телесного недуга, он заполучил новый. Острую, как спица, тяжелую, как жернов, тягостную сердечную болезнь. Муку, что излечить нельзя. Какие жены, какие наложницы?.. Он, как мальчишка, все думал о той, о коей помыслить было невозможно. О почетной гостье, о любимице богов, избавившей его от лютой смерти. Да за малейшую плотскую мысль о ведунье…
Властилена не отвела глаз.
– Счастье… Знать бы, где найдешь, где потеряешь, – пробормотала она. – Ну а ты что скажешь, мудрый воевода? Что ты думаешь о счастье?
Голос ее был игрив, напевен, однако взгляд задумчив и строг. Чувствовалось: если она что потеряет, то уж вызнает в точности, где искать.
– О счастье? – чудом не поперхнулся Кремень и ляпнул первое, что явилось на ум: – Ну… оно как подкова. А та доброй не будет, если не ковать… – Подумал, посмотрел и стал подниматься. – Пойду-ка я, княже, проверю, как там дела. Не обидел ли кто твоих ястребников любимых…
Шаркнул босыми ногами и скрылся из виду. В шатре стало пусто и тихо.
– Ишь, словно на пожар… – покачал головой князь, умерил жадный блеск глаз, неловко улыбнулся. – Ты вот лучше мне скажи, Властиленушка… Что хочешь в награду? Уже столько времени прошло, а ты молчишь. Проси – все исполню, что пожелаешь.
Кто бы только знал, чего стоило ему держать себя в руках в присутствии Властилены. Хотелось броситься к ней, крепко прижать к себе, испытать упругость ее тела, вкус обжигающих губ, негу шелковистых волос. А потом…
– Значит, говоришь, что ни попрошу? – без улыбки, испытующе посмотрела на него Властилена. – Ладно, только вначале я вот что спрошу: слышал ли ты, князь, об альвах и снагах и об их Великой войне?
Спросила негромко, словно бы лишь затем, чтобы поддержать разговор.
– Слышал, конечно, – пожал плечами князь. – У меня были хорошие учителя. Это история древняя… На земле вроде бы когда-то жили два могущественных племени: альвы и снаги. И вели между собой смертельную войну. Воины мечами дрались, чародеи-ведуны заклинания один в другого метали… Альвы взяли верх, а снагов загнали в глубокие подземелья, и те выстроили в недрах дивные города. Альвы же потом все подевались куда-то, говорят, в другой мир ушли… А что это тебя, Властиленушка, на сказки вдруг потянуло?
О, уж он бы ей сказку рассказал. Добрую волшебную сказку с длинным, как вечность, концом…
– Потерпи чуток, князь, и все поймешь, – заглянула ему глубоко в глаза Властилена, и голос ее стал торжествен и тверд. – Коли готов ты исполнить мое любое желание, то воля моя такова. Месяц не навещай ни жен, ни рабынь, а затем в указанный мной час ты возляжешь со мной и отдашь мне без остатка свое семя. И так будет до поры, пока я не зачну и не понесу… Ну что, свет Любомир, князь и сын князя, согласен ты на такой уговор?
Он не мог поверить своим ушам. Богиня, самую мысль о которой он за великий грех почитал, ему себя предлагала!
– Со… согласен! – еле выговорил князь, глаза говорили красноречивее всяких слов. – Как первый раз увидел тебя, так и… возмечтал… Только не пойму пока, – влюбленный мальчишка уступил место опытному мужу, – зачем тебе сие? Пролей мне всю правду в сердце, открой глаза, молю, вразуми!
Действительно, зачем бы ведунье зачинать от князя дитя? Кто он такой подле нее?
– Вот мы и добрались с тобой, Любомирушко, до самого главного, – улыбнулась Властилена и стала расстегивать летник. Быстро добралась до рубахи, рванула ворот вниз. – Не все альвы ушли в другой мир, князь… некоторые остались.
На сахарном плече виднелась отметина в виде остролучевой звезды, совсем такой же, как у князя. Только была она изжелта-красного цвета и, казалось, светилась изнутри. Как маленькое живое солнце…

Падение Свалигарда

– Мыслю, князь, плохо дело. – Воевода поднял личину когда-то нарядного, а ныне иззубренного боевыми отметинами шелома и далеко сплюнул вниз с крепостной стены. – Уходить вам надо. Бери Властилену, дитя и айда в подземный ход. Ну а уж дальше как дадут боги: доберетесь до реки, уходите на струге. И поспешите. Чует мое сердце, не продержимся до утра.
Он говорил дело. Войска Красного князя уже прошли надолбы, земляной вал, городскую стену и сейчас готовились к штурму сердца города – древнего кремля. Собственно, как готовились – с недобрыми ухмылками ждали, когда подтянется башня смерти и начнет неотвратимо сокрушать крепостные стены. Остановить или замедлить ее ход было невозможно. А началось все больше года тому назад, когда вдруг объявился Красный князь с несчитаными ордами наемников-хайдаров и пошел отвоевывать свою бывшую вотчину, откуда изгнали его когда-то с позором. Князь Любомир, верный слову, выступил соседям на помощь… Поначалу все складывалось хорошо: тяжелая конница Крементия крошила неприятеля в капусту, из леса по велению Властилены выходили лесные люди и сеяли ужас во вражеских рядах. Однако прошло время, и противник отважился на последнее средство. В небе появились жуткие птицы грух. Красный князь не иначе как на деньги эрбидеев заключил с продажными ирнитагами договор.
Грухов оказалось не взять ни мечом, ни копьем, ни пращой, разве что полить жидким огнем или всадить бронебойную стрелу точно в глаз, да поди в них еще попади. По первости Властилена их, конечно, и молниями жгла, и крылья вихрями ломала, и блюдца-глаза выбивала свистящим градом… Только была она уже в тягости, тут плодом чрева своего заниматься нужно, а не с летающими чудищами сражаться.
А Красный князь шел не останавливаясь, алкал победить, возвратить и покарать. Как видно, опять же на деньги эрбидейских жрецов достал у заморских магов десятки возов Катай-камня. Если построить из него особой формы башню и поставить ее над каналом, по которому движутся соки земли, то пойдет та башня самоходом и все будет рушить до основания на своем пути. Ну, подручные-то Красного князя и построили ту погибель, и поставили, и наладили, и пустили. А потом еще одну и еще…
Дважды напускала Властилена на эти башни черную воронку-смерч, так что не оставалось от них и следа. А когда взялась за оставшуюся третью, вдруг почувствовала магическую силу. Чужую, враждебную – и была эта сила, по крайней мере, не слабее ее собственной. Что-то помогало Красному князю. И не эрбидейские жрецы, а кое-кто посильней. Только выяснять, кто именно, Властилена не стала – сама пребывала уже на сносях. Так что третья башня смерти осталась целой и сейчас, круша все на пути, приближалась к стене кремля.
– Эх, Крементий, Крементий, – покачал головой князь, глубоко заглянул воеводе в глаза, – я, по-твоему, заяц, чтобы кругами от врагов бегать? Да к тому же вашими спинами прикрываясь?.. Нет, боярин! – проговорил он почти весело. – Что отмерено судьбой, то полной чашей и выпьем. Властилену пусть сопровождает Ивдей и с ним пятеро неженатых воев. Не хочу, боярин, чтобы из-за войны прервался чей-нибудь род… Ну все, кипятите смолу, мешайте дерьмо – чтоб надолго запомнили. А я, – он снова посмотрел на воеводу, – пойду с Властиленой проститься. Ты же вели Ивдею поторопиться…
И он рукой в латной рукавице показал между зубцами вниз, где дымились пожарища, чернела, запекаясь, кровь, ликовали в исступлении беспощадные враги. Они, словно саранча, тучей покрывали многострадальную землю.
– Иди, княже, присмотрю, – кивнул воевода, и князь направился ко входу в тайный лаз, проложенный в толще стены.
Узкая, с щербатыми ступенями лестница вывела его на мощеный двор, и скоро он был уже в нижнем ярусе мощной четырехугольной башни, называемой Водяной из-за колодца, якобы устроенного в ее основании. Однако это был совсем не колодец. Здесь брал начало подземный ход, ведущий к реке, – им-то и предстояло воспользоваться Властилене. Сейчас же, видимо ни о чем не подозревая, она с улыбкой шептала что-то ласковое беловолосому мальчонке четырех месяцев от роду. Тот тоже улыбался, еле слышно сопя. Видно, снилось ему у матери на руках что-то доброе и хорошее…
– Ну что, заснул? – Князь, звеня доспехом, подошел, нежно коснулся щечки ребенка, поднял глаза на Властилену. – Душа моя, уходить тебе нужно… Сейчас Ивдей придет, он дорогу знает. Я верю ему как себе, он не продаст… Двигайтесь на север, в Зарваханский край, там племена зуссов – они друзья. Я, если боги дадут, следом поспешу. Ну а если нет, – князь вздохнул, – лихом не поминай. Знай, никого я в жизни так не любил, как тебя и сына. Больше жизни…
Он хотел было прижать Властилену и мальчонку к себе, но в этот миг вбежал Ивдей. За дверью топали воины.
– Привет тебе, княже… Повелевай.
Он был огромный, ладный, могучий… а ведь князь его помнил худеньким пареньком. Как же время летит!
– Уводи подземным ходом. – Князь глазами указал на Властилену. – Ивдей… головой отвечаешь.
– Живота не пожалею, князь, – истово шепнул тот, быстро отдал поклон и рявкнул: – Опта, лестницу давай! Очун, княгине поможешь! Рудька, с дитятком подсоби! Неклюд, факел зажигай!
Князь смотрел, как в ложный колодец опускали веревочную лестницу, помогали спуститься Властилене, как передали ей, даже не разбудив, ребенка, как с оглядкой, без суеты, уходили под землю сами… Бряцнули доспехи, шаркнули шаги… и все, настала тишина. Вот так и разлучаются люди, и каждый пошел своим путем: князь – обратно на стену, Властилена – тайным лазом к реке.
Подземный ход, даром что древний, сохранился хорошо, поскольку был построен на совесть: высокий, облицованный обожженным кирпичом и оборудованный по всей науке водостоком. Идти было сухо, просторно и, благодаря потрескивающему факелу, достаточно светло. Правда, путь оказался долог. Ход вел далеко за городскую стену на склон отлогого лесистого холма. Наконец повеяло свежим воздухом, в глаза ударил солнечный свет, и от аромата хвои и лесного разнотравья приятно пошла кругом голова – выход из лаза был устроен на поляне под большой елью. Хвала богам, дошли!
Однако радоваться оказалось рано. В безоблачном небе зловеще кружили две крылатые тени. Грухи!.. А ведь глаза у них куда острее, чем у степного орла…
И точно, тени сделали круг, начали стремительно снижаться… и скоро превратились в чудовищных летучих зверей – с неуязвимым бронированным брюхом, с огромной, быкам головы отхватывать, пастью, с бритвенно-острыми когтями на лапах… А длинный, увенчанный шипами хвост и красные, злые, огненные глаза!..
На спине у каждого чудища сидело по два седока: один простоволосый и бородатый – погонщик-ирнитаг, другой – сплошь закованный в броню, с мощным самострелом наготове.
Властилена тоже на зрение не жаловалась. Прищурилась и разглядела, что глаза у стрелков были какие-то странные. Не вполне людские. Словно подернутые белесой пеленой…
Разглядела – и даже застонала от ненависти и омерзения. А еще – от досады на себя. Как она сразу-то не поняла, откуда дул ветер вражеской магии, какие силы мешали ее волшбе… Теперь, хвала богам, все ясно. В жилах стрелков, что сидели у грухов на спине, текла поганая кровь снагов. Конечно, они не чистые змеи, так, полукровки, но сути дела это не меняло. Твари нарушили Договор. И должны ответить за это!
А крылатые чудовища между тем приближались. Действовали как всегда: испугать, ошеломить, с ходу придавить бронированным брюхом, потом пустить в ход жуткие зубы и когти…
Только подвоевода Ивдей был не из пугливых.
– Беги, княгинюшка, на берег, караульщика зовут Охрим… – Он легонько подтолкнул Властилену и, сразу позабыв про нее, крикнул своим: – Луки к бою! Бронебойные на тетиву! Рази!
Опытные воины, не дрогнув, действовали слаженно и умело. Прогудели крепкие тетивы, сыграли могучие плечи луков, длинные, хорошо оперенные, оснащенные гранеными наконечниками стрелы со свистом ушли к цели.
Спустя мгновение, хвала богам, случилось чудо. Одна из стрел глубоко вонзилась головному груху прямо в зрачок. Точно раскаленный гвоздь впился в зыбкий кровавый холодец! Страшно закричав, тварь сложила крылья и, кувыркаясь, теряя седоков, рухнула на землю.
Зато не промахнулась вторая. Растерзала Ивдея, разметала покалеченных воев, заново взмыла и закружилась, высматривая Властилену.
Та лежала, не шевелясь, в густом кустарнике и мысленно звала единственного, кто мог сейчас помочь ей.
Если духу у него хватит…
И он явился на зов. Да не один. На страшной высоте возникли сразу три черные точки. Два орла разом ударили груха, сбив с него погонщика, а черный вожак распростер крылья над Властиленой.
Женщина протянула ему дитя, заглянула в горящие золотые глаза:
– Отнеси мое дитя в Священную рощу Огненного Бога… скажи, что в миру его зовут Славко. И ничего больше не говори… Лети, друже, лети!
Громадные когти бережно сомкнулись, подхватив спеленатого мальчонку… Удивительно, но ребенок так и не проснулся. Все смотрел, улыбаясь, свои сны. Видно, в самом деле на диво хорошие и добрые…
«А как же ты, государыня? – спрашивал взгляд орла. – Что будет с тобой?»
«Обо мне не беспокойся, друже, – так же молча ответила Властилена. – Я давно живу на этом свете… Поспешай! Еще свидимся…»
Ударили могучие крылья – орел свечкой ушел в небеса.
– Боги, дайте им сил… – проводила их Властилена, вздохнула и перевела глаза наверх, в необъятное небо.
А там разворачивалось что-то вроде медвежьей охоты, когда бесстрашные лайки хватают лесного великана за гачи и, не давая удрать, зовут охотника. Только где тот охотник, который убьет гигантскую, вооруженную с ног до головы летучую тварь? Вот грух, изловчившись, полоснул когтем… закружились измаранные кровью орлиные перья… Дальше Властилена смотреть не стала – что было духу побежала к реке. Эх, досада! Если бы не магический заслон, поставленный снагами, задала бы она сейчас их поганому выкормышу. Зажарила, ощипала, сварила. Со свернутой башкой отвесно вниз… Чтобы только мокрое место…
Она была уже у пристани на берегу, когда птица грух осталась в небе одна. И снова устремила вниз свои плошки-глаза. И сразу с торжествующим криком заработала крыльями…
– Ты Охрим? – окликнула Властилена напуганного толстяка. – Лодку снаряжай! Живо! Ивдей приказал. Шевелись!
А сама непроизвольно посмотрела вверх в безоблачное небо, откуда быстро приближалась смертоносная тень.
– А?.. – бестолково заметался толстяк.
Птица грух двигалась куда быстрее. Властилена ясно чувствовала перед ней щит, который держала невидимая рука. Да не рука – лапа. Причем не одна. И не осилить их, не оттолкнуть…
– Садись, княгиня, садись, – развязал узел толстяк, бросил весла в лодку… в это время вжикнул тяжелый болт, и он упал как подкошенный.
Сейчас грух приблизится, нацелит когти, издаст торжествующий рев и…
«А не пошел бы ты, – вдруг успокоилась Властилена. – Не возьмешь!»
Она отчетливо почувствовала себя частицей чего-то исполинского, неописуемо могучего, такого, о чем обычными словами и сказать нельзя. Неодолимой, бесконечной силы, немыслимой стихии, для которой и птица грух, и эрбидейские жрецы, и снаги суть беспомощная мошкара, докучное комарье. А комаров мы играючи, запросто, легким движением руки… Раз – и только мокрое место…
И сейчас же щит, загораживавший груха, исчез, оставив птицу во всем природном естестве: просто ужасная пасть, просто исполинские крылья, просто чудовищные, способные поднять быка в небо кривые когти. Никакого волшебства, только омерзительная плоть…
Длинное еловое весло взмыло в воздух и со свистом, не хуже того болта, устремилось навстречу твари. Миг – и за ним тараном пошло второе. Острый край лопасти разнес чудовищу голову. Земля аж застонала, когда мертвый грух врезался в нее, всмятку раздавив уцелевшего седока.
Властилена и сама едва удержалась на ногах. Поди поборись с целым сонмищем чародеев-змеев. Шатаясь, она нашла еще пару весел, переползла в лодку и, с трудом оттолкнувшись от берега, отдалась во власть ленивого течения. Мыслями она была уже далеко, возле исполинского Храма, парящего над белой водой. Настало время показать, кто в этом Храме хозяин. Да и вообще…

Властилена

– Ну, матушка, если что не так, не обессудь. – Бородатый вед чинно, с достоинством, поклонился и рукоятью посоха указал на север. – Туда иди. И боги тебе в помощь.
Впереди шумел ветвями дремучий еловый лес, за спиной стояли махины священного Пояса Силы. Казалось, они держали на каменных плечах тяжелое небо.
– Благодарствую, жрец, на добром слове. А также за ласку и за кров, – кивнула Властилена, махнула на прощание рукой и, не оборачиваясь, пошла.
Ноги в добрых, прочной кожи сапогах с легкостью ступали по траве. Скоро луга кончились, под подошвами запружинили мхи, со всех сторон зеленой стеной окружили могучие ели. Словно бы в безмерном удивлении – гляди-ка ты, человек! А вот исполинским лосям, чудовищным вепрям да медведям-великанам ели ничуть не удивлялись – в отличие от людей всякого зверья здесь водилось во множестве. Шмыгали зайцы, шастали куницы, с веток посматривало воронье, гуляли по верхам, высматривая добычу, зоркие остроухие рыси. Словом, не соскучишься.
Властилена даже не заметила, как к полудню вышла на опушку. Это была граница леса… да и вообще всего привычного. Впереди по горизонту, сколько видел глаз, подымался молочно-белый туман. Причем не абы как, бесформенными клочьями, – нет, он образовывал идеально ровную, правильную поверхность, будто его огораживала невидимая стена. Все было в точности так, как когда-то показывал ей в зримых образах отец, получивший это знание от своего деда. Ну а уж тот-то походил изрядно в здешних местах, ох как походил…
«Ишь, словно в мыльне… – Властилена сделала глубокий вдох и, не закрывая глаз, шагнула в густую молочную пелену. – Парит, будто плеснули на каменку из ковша».
На самом деле туман был совсем не горячий. Он оказался легким, податливым, приятным на ощупь и как будто живым. Он словно шептал всякому, кто мог его услышать: верная дорога, вперед, вперед!..
Да и вообще это был не туман. Отец рассказывал Властилене, что самое вещество планеты, пронизываемое из тысячелетия в тысячелетие силами взаимодействия Глубин Миров, подверглось изменению в этом месте. Стихия земли претерпела заметное разрежение у поверхности, в то время как воздух, наоборот, уплотнился и образовал белую субстанцию, напоминающую туман. Огонь мог в этих местах рождаться как бы из ничего, а водная стихия постепенно вытесняла земную. Именно поэтому исполинская громада Храма парила на самом деле не над твердью, а над немыслимым провалом, затягивающим воды Мирового Океана в лабиринт планетарных недр. Этот фантастический водоворот давал энергию для открытия створов Ворот Вечности, и его энергия не иссякала уже тысячи лет. Здесь заканчивалась реальность и начиналось волшебство.
Между тем Властилена, легко ориентируясь в тумане, вышла на прямую как стрела, приятно пружинящую под ногами дорогу и двинулась по ней. Впереди по мере приближения нарастал, колебал туман и ощутимо сотрясал землю могучий рокочущий гул, – казалось, там, за молочной пеленой, грохотали все водопады земли. Однако Властилена слыхивала и не такое – без всяких колебаний она двинулась вперед, и вскоре ее настойчивость была вознаграждена. Туманная пелена внезапно рассеялась и открыла величественный, потрясающий воображение вид: исполинская чаша водоема, запредельный, уходящий в самые земные недра водоворот и парящий, освещаемый северным сиянием, кажущийся нереальным Храм. Он висел над самым центром бездны и соединялся с краями чаши с помощью четырех мостов, брошенных крестом. Странные это были мосты, хлипкие, не внушающие доверия, сделанные словно из шелковых лент и всего более напоминавшие радуги. Казалось, не человеку по ним ходить – невесомой бабочке отдыхать…
Властилена и представила себя воздушным маленьким мотыльком. Мягко ступила на призрачный мост, глубоко вздохнула и пошла. Знала: если поддастся испугу, чары разрушатся, – и она упадет. Но какой страх может быть в душе, когда вокруг такая красота: наверху всполохи небесного огня, под ногами радужное сияние, а еще ниже, в бездонной глубине, бушует, разбрасывая драгоценные алмазные брызги, неистовая стихия…
Даже дрожью не потревожив моста, Властилена преодолела бездну, взошла на ступени и приблизилась ко входу в Храм. Там висела огромная, в рост человека, бронзовая доска и стоял плечистый охранник-жрец с массивной колотушкой в руках. А что, неплохая штука – можно и сигнал, ударив в гонг, подать, и непрошеному гостю в лоб засветить, было бы только желание. Жрец был самого низкого уровня посвящения и видел только глазами, а потому громко вопросил:
– Кто ты, о женщина? Что тебе здесь?
Он не закончил – Властилена с улыбкой заглянула ему в глаза. Жрец застыл, на время превратился в статую, колотушка в руке безвольно поникла. Путь был открыт, а уж куда идти, Властилена, спасибо отцу, знала хорошо. Не торопясь, пересекла предхрамье, прошла огибающий здание по кругу внутренний двор и оказалась в сложном лабиринте помещений правого крыла. Впрочем, для кого как – с легкостью ориентируясь во всех этих галереях, палатах и проходах, Властилена двинулась к центру Храма и очутилась в конце концов у одной из четырех дверей, ведущих в главный зал. Внутренность его представляла собой лабиринт, непостижимый для простого смертного. Здесь и алтарь с Ар-Камнем, и Ворота Вечности, дающие дорогу в другие миры…
Еще в зале имелось нечто, о чем теперешние посвященные даже не подозревали, – об этом по праву крови знали только потомки Совершенных Альвов. Каковыми были и дед, и мать, и отец, да и все в роду Властилены. Все те, кто был отмечен желто-красной звездой на плече.
– Вот я и дома, – прошептала Властилена.
Вздохнула и легко распахнула массивную дверь.
Внутри царила полутьма. Горели, бросая тени, светильники, в центре зала, крепко взявшись за руки, стояли люди. Полузакрыв глаза, раскачиваясь в такт, они протяжно пели, и что-то в звенящем воздухе отзывалось им. Шла служба. Дожидаться окончания ее Властилена не стала – взяла и вошла. Собравшимся, чтобы видеть, глаза были не нужны. Пение прекратилось, круг, казавшийся таким нерушимым, распался. Так бывает, когда в присутствии слуг, возомнивших себя хозяевами, в комнату заходит настоящая хозяйка. Такая, перед которой лучше опустить глаза.
– Ты останься, – сказала Властилена одному, безошибочно угадав в нем Того, Кто Замыкает Круг. – Остальные пошли вон.
В негромком голосе слышалось брезгливое презрение. А как еще разговаривать с теми, кто использует отпущенное на всех во благо себе одному? С теми, кто давным-давно позабыл, что, кроме Продвинутых и Посвященных, есть простые люди, погрязшие в злобе, невежестве, кровопролитии? Кто наставит их на путь, научит, вразумит, охранит от темных сил? Кто, как не они? Те, кто получил все – и все свои клятвы забыл…
– О…
Жрецы молча поклонились и поспешно, не поднимая глаз, вышли из зала. Упаси Предвечный отвечать перед альвами за грехи, свои собственные и предков. Если подумать, кто они здесь? Всего лишь смотрители за домом, хозяева которого в отъезде. Не дайте боги, чтобы передумали и вернулись…
– Так. – Властилена смерила взглядом жреца, оставшегося в зале. – А где же Тот, Кто Стоит В Центре Круга? Как же вы проводите Великое Слияние?
Действительно, как?
– О Совершенная… – Жрец сглотнул. – Мы давно его уже не проводим. Наверное, уже тысячу лет. Нет того, кто прошел бы Испытания Вечностью, чтобы стоять в Центре Круга. Дух наш, увы, ослаб, души измельчали, размякли…
– Ты, жрец, напоминаешь мне землепашца, который из отборных зерен выращивает спорынью, – холодно сказала Властилена. – Упаси Предвечный есть хлеб из такой муки!.. Впрочем, я не о том. – Взгляд ее сделался как клинок и уперся посвященному в переносицу. – Может, ты не знаешь, но эрбидеи состоят теперь на побегушках у тех, – показала она пальцем в зеркальный пол. – И те руками эрбидеев опять берутся за старое, нарушая Договор. Высовывают нос из своих подземных дыр и лезут в дела людей. Да как лезут-то…
– Мы знаем, о Совершенная, – угрюмо вздохнул жрец. – Земля слухами полнится. Но что мы можем сделать, – он опустил глаза, – против них? С их волшбой нам не совладать. Не мне объяснять тебе это.
Лицо его было бесстрастно, но Властилена видела, какой страх переполнял его. Испугаешься тут, оказавшись между альвами и снагами. И те и другие – могучие мастера волшбы, древние могущественные племена, пришедшие откуда-то из глубин Поселенной. А он – всего лишь простой смертный…
– Насчет этих, – снова показала Властилена пальцем в пол, – не беспокойтесь, не ваша забота. Остановите эрбидеев с прихвостнями, это вам вполне по силам. Право человека на веру священно, нельзя навязывать ее ни силой, ни хитростью… И помни, жрец, – не только взгляд ее, но и голос превратился в клинок, – терпение наше не безгранично. Мы можем и пересмотреть Договор… Сам-то куда денешься тогда? В жрецы-веды подашься? Али в кудесники? Так ведь не возьмут, там же надо дело делать благое, чтобы людям польза была. Жрец, ты понял меня?
– Да, о Совершенная, – кивнул тот. – Остановить эрбидеев.
– Исполняй, – махнула рукой Властилена.
А сама подумала: слышал бы отец!.. Он бы показал ей и пересмотр Договора, и то, что она собиралась совершить дальше… Только суровый родитель далеко, и это к лучшему. Но вот узнать бы, как он там, как мать? Как братья? Как сестренка? Крепко ли стоит родимый дом-крепость, почти неразличимый на фоне окрестных гор?.. Нет, не думать об этом. Сейчас не время размякать, пускать слезу, надо быть тверже булата. Иначе…
– Да, о Совершенная, – низко поклонился жрец, двинулся было к двери, но тут же оглянулся. – Ты ведь останешься на ужин? Это будет большая честь для нас…
Как-никак посвященный, он отлично знал, что альвы во многом похожи на людей. А кто откажется от вкусной и обильной пищи?
– Благодарствую, в другой раз, – отрезала Властилена.
Подождала, пока жрец не уйдет, и стала разглядывать внушительную дверь, сделанную из целой каменной плиты.
Собственно, ее интересовала не сама дверь, а массивные, вмурованные в стену колонны по сторонам прохода, причем лишь одна из них – левая.
Ее, как и правую, покрывала сложная резьба, узорчатая вязь переплетений, бессмысленная на первый взгляд. Но это для кого как. Властилена подошла, внимательно всмотрелась, задумчиво кивнула. Вздохнула полной грудью, обнажила плечо и крепко обхватила колонну, так чтобы желтая отметина-звезда совпала с хитрой вязью переплетений. Обнималась она с холодным камнем не зря: не издав ни звука, колонна дрогнула и стала величаво поворачиваться, на ранее невидимой поверхности постепенно обнаружился проход. Овальное, в рост человека отверстие, в которое, видят боги, никто не заходил уже сотни лет. Словно приглашая войти, оно струило мягкий зеленоватый свет. Властилена в повторном приглашении не нуждалась – вошла, чихнула от поднявшейся пыли и стала медленно спускаться по наклонной, с витыми поручнями лестнице.
Спуск был недолог. Не успела колонна наверху встать на место, как Властилена очутилась в странном помещении, похожем на примерочную в лавке одежды: пустота, мало места, а на одной из стен зеркало в рост человека.
Это и было то, о чем не подозревали жрецы наверху. Малые Ворота Вечности, предназначенные для путешествий в этом мире. Ворота, сквозь которые не проходил никто уже сотни лет.
«Так…» Властилена посмотрела на свое отражение в зеркале, собралась, умерила дыхание. Она знала, что у нее все получится. Обратной дороги попросту не было. Выбраться отсюда можно было, только двигаясь вперед.
Между тем отражение в зеркале стало блекнуть, выцветать, словно пыль, скопившаяся на глянцевой поверхности, начала превращаться в непрозрачную коросту. Минута – и зеркало сделалось пустым, словно Властилена вдруг превратилась в привидение. Малые Ворота начали открываться.
«Ну, помогайте мне, боги…» Властилена закрыла глаза, сложила на груди руки и принялась представлять то место, куда хотела попасть. Представляла в точности таким, как его описывал отец, побывавший однажды в чертогах Великого Змея. Тогда, помнится, продлевали Договор и церемония происходила в Большом Драконьем зале. Ярко горели хрустальные огни, в их свете бесчисленные алмазы и сапфиры, усеивающие стены, отбрасывали огненные сполохи и казались живыми…
Когда Властилена открыла глаза, в зеркале, словно за приоткрытой дверью, был виден просторный, скупо освещенный зал, стены которого были сплошь усыпаны драгоценными камнями. Холодно поблескивал зеркальный пол, статуи отбрасывали тени. Никакой торжественности, все буднично…
«Хвала богам! – Властилена протянула руку к зеркалу и не ощутила твердой поверхности. – Получилось!»
Зачем-то крепко зажмурилась и решительно шагнула в Ворота.
На миг голова закружилась, она почувствовала муторную тошноту… но на этом все кончилось – вокруг уже разливался полумрак огромного неприветливого зала. Было довольно свежо, пахло погребом, со стен скалились черепа чудовищ. То ли в гримасе агонии, то ли в мерзостной усмешке, поди разбери.
«Ладно, будет тебе сейчас продление Договора», – усмехнулась в ответ Властилена, зябко повела плечом и, стараясь поменьше шуметь, двинулась вперед.
Путь ее лежал через анфиладу залов, мимо странных статуй и аляповатых картин, по широкой, ведущей наверх каменной лестнице. Встретившийся по дороге белоглазый здоровяк в мундире вздрогнул, раскрыл тонкогубый рот, хотел закричать, но встретился с Властиленой взглядом и разом сник, сделался безвольным, а главное, очень тихим. Такая же участь постигла и караульных в коридоре, и тащившего поднос слугу, и двух дюжих охранников, томившихся у резной закрытой двери. Пока все было тихо и мирно.
«Ну что, приступим к продлению Договора…» Властилена резко выдохнула, настраиваясь как на бой, отбросила, словно ненужный хлам, все чувства и с совершенно непроницаемым, нечитаемым лицом открыла тяжелую дверь.
Внутри оказалось просторно, но уютно. Стояла тишина. И пахло… так, что рот сразу наполнился слюной. Посередине зала стоял огромный приземистый стол, а на нем, словно цветы обширного цветника, красовались и благоухали всевозможные горшки, рассольники, соусники, судки. Сразу чувствовалось, что покушать здесь любили и умели.
Однако, несмотря на обилие еды, сотрапезников было всего четверо. Могучий зрелый муж, совершенно лысый. Рядом – весьма похожий на него парень, тоже, видимо, очень сильный. Статная, с царственной осанкой пожилая жена. И девка – спелая, с ладной фигурой.
Всех можно было бы легко принять за людей.
Если бы не змеиные, с вертикальными зрачками, глаза да не текучая плавность в движениях. Та самая, благодаря которой снаги всегда так опасны в рукопашном бою.
Да, перед Властиленой предстали шестеро снагов. Четверо – за столом и еще двое прислужников. Полдюжины извечных врагов, которым, если бы не Договор, никакой пощады не было бы… Впрочем, спросил бы кто Властилену, почему снаги были извечными недругами, недостойными пощады, она не взялась бы внятно ответить. Это просто само собой подразумевалось. Ее так воспитали. Так говорили в семье. Такую священную историю преподавали для Малого посвящения.
Разве не с проклятыми снагами они, альвы, вели в древности смертельную войну? И, хвала богам, победили, загнали змеиное племя в преисподнюю подземных городов! Разве не снаги присвоили Источник Радужной Воды, меняя живительную влагу лишь на Огненный Камень? Не они ли то и дело нарушают Договор, дающий шаткое, словно валун у края пропасти, перемирие? Не они, наконец, разлучили ее с ребенком и любимым мужчиной?
Нет, снаги в самом деле враги, смертельные и заклятые. И главный враг – вот этот лысый, рассевшийся за столом…
Властилену между тем заметили. Парень скорчил рожу, тронул кинжал, дама с ненавистью округлила глаза, девка оценивающе качнула головой, слуги вопросительно взглянули на хозяев.
Лысый же бесстрастно поднял чашу, не спеша отпил и поверх граненого платинового края посмотрел на Властилену:
– Давненько не видел я такой яркой желтой звезды… Кто ты, дочь альва? Что надо тебе здесь?
Говорил он на староальвийском, уже полузабытом наречии, голос у него был раскатистый и глубокий, словно горный поток. А ведь голос – основной признак могущества и внутренней силы души.
– Я Властилена из клана Совершенных, старшая и законная дочь Гвардха, первого из равных, – громко произнесла та на снагском парадном диалекте. – Я пришла сюда, чтобы в глаза назвать тебя, Ригал, князь и Великий Змей, лжецом, не отвечающим за свои слова, и клятвоотступником, нарушающим тобой же подписанный Договор. Ты опустился до того, что поддержал эрбидеев, вмешался в дела людей, пустил в ход знаменитую высшую магию снагов. Я сама все это видела, и свидетели мне боги!
Она говорила спокойно, не испытывая ни сомнений, ни колебаний, ни страха – ибо правда и справедливость были на ее стороне. К тому же ей пока ничего не грозило. Великий Змей – не какой-нибудь белоглазый полукровка, по поводу и без повода хватающийся за меч. Нет, он в первую очередь посвященный и маг, заботящийся об укреплении своей хиу, то бишь силы ясного чувствования. Он знает, что каждый неблаговидный поступок, будь то ложь, предательство, необоснованное насилие, отделяет от Высшего, ослабляет связь с Сущим, а значит, уменьшает могущество, получаемое свыше. Ни один посвященный, вкусивший пьянящий вкус волшбы, никогда на это не пойдет. Власть, деньги, почести, прочие радости плотного плана по сравнению с хиу – ничто. Ибо она открывает путь в другие сферы бытия.
– Значит, ты законная дочь Гвардха? Главного Старейшины Совета? А я, по-твоему, мерзкий клятвопреступник и презренный лжец? – Лысый медленно поставил кубок на стол, тяжело, с сожалением вздохнул. – И должен смыть оскорбление твоей кровью. Вот чего, полагаю, ты ждешь.
В его голосе явно слышался вопрос – и что же потом будет с Договором?
– Да, князь Ригал, здесь ты прав, я прошу поля, – показала зубы Властилена, и это была не улыбка, а плотоядный оскал. Видел бы сейчас ее Любомир… – Мы будем биться насмерть, по древнему канону царицы Магр. Выпив настойку корня фо, «нежными» клинками, напоенными трупным ядом. Сразу будет ясно, чья хиу сильнее, на чьей стороне правда.
Говорила она все так же негромко, словно о чем-то незначимом, едва стоящем обсуждения. Но это лишь подчеркивало серьезность ее намерений.
– А теперь послушай-ка ты меня, взбалмошная альвийская сучка! – неожиданно громко подала голос стареющая жена. Мутные, налитые кровью глаза зло смотрели на Властилену. – Оставь в покое моего зятя. Если хочешь справедливости, которая обречет тебя на смерть в судорогах… – она с неожиданной горячностью ударила себя в грудь сухонькими кулаками, – бейся со мной!
– Мама, почему? – заволновался князь и быстро сделал слугам знак, чтобы вышли вон. – Я же дал слово. У нас Договор…
– Да плевать я хотела на твой Договор! – яростно прошипела старуха. – В людские дела вмешиваться не обязательно – они все равно ведут себя как пауки в банке. Эрбидеи хоть самые ушлые, с ними любопытно возиться… И вообще, зять, – шипящий голос прямо сочился ненавистью, – помолчал бы ты лучше. Не твое ли словоблудие сгубило мою бедную дочь? Хорошо еще внуки пошли не в тебя…
Она ворошила семейные тайны, ничуть не стесняясь Властилены. По сути, они были близкой родней. Тысячелетия жили единым народом, пока прародительницу снагов Варналену не соблазнил, похитив, Вселенский Змей… С той поры и пошло – зря ли говорят, что от любви до ненависти всего один шаг…
А может, в глазах подземного семейства Властилена была все равно что мертва?
– Замолчи! – рявкнул князь и так хватил по столу кулаком, что подскочила посуда. – Уж я-то знаю своих детей! Да и не о них речь! Мне нанесено оскорбление, которое нужно смыть кровью. Но, трижды клянусь Прародителем, женщине я поля не дам.
На самом деле Властилена поставила его перед очень непростым выбором. Выйти на поединок с женщиной – наверняка ослабить хиу. Стерпеть оскорбление – тоже не лучше…
– А я, князь, – Властилена даже не удостоила взглядом воинственную старуху, – твоей теще поля не дам. Меня учили уважать старость…
Она знала, что говорила. Бабка вволю пила из Источника Радужной Воды, то есть даже в глубокой старости выглядела просто пожилой. Выдавали ее только глаза.
– Жалкое альвийское отродье! – зашипела она. – Наглая девка! Да ты знаешь хоть, с кем связалась?
Выглядели ее угрозы нелепо и жалко. Князь скривился и застонал, парень неожиданно захохотал, а девица сморщила носик:
– Бабуленька, остынь… Я дам поле этой выскочке. – Глуповато улыбнулась, фыркнула, весело посмотрела на Властилену. – Ты ведь не против?
Понимала ли она, что творила?.. Ее змеиные ярко-зеленые зрачки были неестественно расширены, как бывает после кубка-другого напитка веселья. Сейчас ей хорошо и море по колено, а вот потом…
– Варналена, остановись, – разом насторожился князь. – Без тебя обойдемся.
На породистом, с резкими складками лице отражались тревога, стыд, досада на превратности злого рока. Действительно, вот уж детки достались…
– Что значит – остановись? Что значит – без тебя? – искривила губы девица. – Я вроде совершенна летами, обучена, посвящена… я право имею! Кто все время повторяет – ах, честь семьи, честь клана, честь рода… Верно, братец? – посмотрела она на смешливого парня, потом снова на Властилену. – Ну что, альвийка, хвост еще со страха не отвалился?
Похоже, брат с сестрой вместе угощались напитком.
– У меня мало времени, князь. Зато слух отличный, – вперила Властилена взгляд в Великого Змея. – Слово было сказано. Пора начинать!
В глубине души ей было грустно и смешно. Вот ведь жизнь. Альвы, снаги, битвы, войны, кровь, злоба, смерть… Непримиримое противостояние, идущее из глубины веков… А на самом верху у тех и у других происходит одно. Что в подземном логове Великого Змея, что в заоблачном доме Главного Старейшины Альвийского Совета. Ссоры, ругань, ложь, интриги, зависть, ненависть, родительское себялюбие. Отраженное в своеволии детей. Вплоть до ухода из дома. Без оглядки, со злобой, раз и навсегда. Эх…
– Да, слово было сказано, – как-то сразу потерялся князь, тяжело вздохнул и, вызвав ударом в гонг слугу, отдал распоряжение.
Очень скоро бегом принесли массивный платиновый поднос. По краям стояли две чаши, золотая и серебряная, посередине – шкатулка из черного хрусталя. Вот и все, что нужно для поединка по древним правилам царицы Магр – смертельной, до победного конца схватки между посвященными. В золотой чаше был настой священного корня фо, убивающего магическую силу, в серебряной – смертельный яд, мигом убивающий плоть. А в хрустальной шкатулке ждали своего часа «нежные ножи», по виду – кисти из множества волосков, только не простых, а булатных. В прежние суровые времена их глубоко окунали в яд, чтобы брызгать смертельными каплями в глаза врагу. Ныне отравы наливали чуть-чуть, только чтобы смочить самые кончики. Чтобы оборвать жизнь, этого хватало вполне.
– Именем несравненной Магр, – мрачно произнес князь, – начинайте.
Старуха злобно сверкнула глазами, сын опять некстати захохотал, а дочь взяла чашку с настоем корня фо, отпила, поморщилась и протянула сопернице:
– Ну и гадость…
Властилена молча сделала глоток, вернула чашу на место и медленно подняла ладонь на уровень груди:
– И где же он?
– Уже.
Подошел князь, со звоном разбил шкатулку. Вытащил из осколков нож и вложил его в руку Властилены:
– Прими, но он сухой.
– Пока. – Та обмакнула кисть смерти в яд, плавно подняла над головой и быстро отступила назад. – Мы готовы и ждем.
Да, мы. На самом конце кисти вишневой точкой притаилась смерть.
– Ждать недолго, – горестно выдохнул Змей.
Вытащил из осколков хрусталя второй нож и принялся снаряжать в битву дочь. Скоро она, яростно скалящаяся, напряженная, крепко зажала в руке над головой отравленный нож. Судя по тому, как она держала его, ей нужно было еще учиться и учиться.
– Руки не опускать, выйти на середину, – мрачно скомандовал князь. Выдержал длинную паузу и ударил запястьем о ладонь. – Ха!
И начался стремительный бой, быстротечный и беспощадный. Без обманного отвода глаз, наведения тумана, испускания разящей Силы и всякой прочей волшбы. Нет, сейчас все зависело только от скорости, глазомера и мастерства…
Властилена всем этим владела куда лучше соперницы. Она держалась спокойнее, а значит, лучше дышала и двигалась расслабленней и быстрей. Ей бы не составило большого труда в любой миг поставить точку смерти на лице, шее или руке Варналены… но почему-то она не могла заставить себя это сделать. Не так, не на глазах у отца, который вынужден будет смотреть, как уходит в небытие, угасает любимая дочь! Непутевая, своевольная, дурная… но все равно дочь.
Даже ненависть к снагам некоторым образом поутихла в душе. Если приглядеться, они совсем как альвы или люди. В том же мире живут. Радуются, любят, грустят…
Варналена между тем оказалась вовсе не дура. Ума хватило ощутить собственную беспомощность. Она аж побледнела от ненависти, еще больше засуетилась и… сделала грубую ошибку: потянулась к сопернице, забыв, что главное в ножевом бою – это работа ног.
Миг, и Властилена, захватив вытянутую руку, резким ударом обезоружила врагиню, бросила на пол и свой собственный нож, ну а уж дальше, не сдерживаясь, показала себя. От сильного пинка в колено Варналена громко вскрикнула, разом потеряла равновесие, а в следующее мгновение ее рука словно оказалась в пыточных тисках. Жестоких и беспощадных, таких, что пальцы, запястье и локоть сковала невыносимая боль. Властилена не спеша уткнула соперницу носом в пол, поморщилась от громких стонов и деловито спросила:
– Всем ли ясно видно, на чьей стороне сегодня правда?
В ее голосе не было торжества. Эка доблесть дурочку проучить. Вот поладить бы с ее отцом…
– Видно отчетливо, – с ощутимой поспешностью отозвался Змей. – Твоя хиу сильней.
В рокочущем голосе слышались удивление, боль и – Властилена могла бы поклясться – благодарность.
– Значит, я могу быть уверена… – она еще больше, помогая себе бедром, увеличила нажим, отчего Варналена до крови закусила губу, а по щекам уже ручьями полились слезы, – что благородным снагам отныне совершенно не интересны дела эрбидеев, верно ведь?
Внутренне она колебалась: ломать? не ломать? И если да, то что именно? Пясть, пожалуй, не стоит – заживать будет долго и мучительно, это не воспитание, а жестокость. Локоть? Ох… А может, вообще не свирепствовать? Девка дура, молодая, к тому же напитка хлебнула… Ладно, пусть живет. Вот бабку она бы…
– Ты совершенно права, – с готовностью ответил князь, кивнул и грозно покосился на тещу. – Отныне народу снагов нет никакого дела до эрбидеев. И вообще, кто они такие? Каков их родовой знак? – Он повысил голос, нахмурился и посмотрел по сторонам. – Кто может дать ответ?
Ответа не было, зато Варналена, не в силах больше выдерживать боль, зарыдала в голос:
– Ну все… пожалуйста… хватит… отец…
«Смотри-ка, умеет, оказывается», – усмехнулась Властилена и с силой сунула противницу носом в каменный пол, отчего полированный камень окрасился красным.
– Этой кровью я смываю все поносные слова, все лихие злословия, все жгучие обиды, все дурные мысли, все злодейские дела. И порукой мне в том честь моего рода, карающая длань царицы Магр и Всевидящее Око Богов! – С этими словами она отпустила захлебывающуюся слезами Варналену, вытерла руки о штаны и заглянула Змею в глаза. – И да будет так!
– Так и будет, – не отвел взгляда тот, порывисто вздохнул и внезапно, словно пробудившись, сделал властный знак рукой. – Забирайте ее и живо все вон!
Подействовало сразу.
– Да, отец.
Парень, оставив веселье, выскочил из-за стола, поднял стонущую Варналену и в мгновение ока исчез. Следом, опустив горящие злобой глаза, за дверь вышла старуха, на некогда красивом лице было написано: пожалеете, еще как пожалеете!
Очень скоро в зале остались только Властилена и князь, а о случившемся напоминали лишь пятно на полу да смертоносные кисти, по счастью не пригодившиеся.
– Я не буду спрашивать тебя, дочь альва, как ты попала сюда в обход материи, – первым заговорил снаг. – Скажи мне только, ты ведь пришла не с ведома Совета?
В голосе его не было слышно ни фальши, ни надменности, ни угрозы – просто живой интерес. Так равный разговаривает с равным.
– Истину ты сказал, Змей, повелитель змеев, – кивнула Властилена. – Я пришла сюда сама по себе, мой отец тут ни при чем… – Она запнулась, понизила голос. – Я не видела его уже много лет…
А сама вспомнила стародавнее: необъятный парадный зал, побледневшую от горя мать, искры радости в глазах старшего брата. И гневный, исходящий яростью отец. В ту ночь шел то ли дождь, то ли снег, то ли выпала невиданная роса, то ли это она вся промокла от собственных слез. Нет, нет, не вспомнить, не повернуть время вспять, так давно это было. Целую вечность назад, мириады лет и дней, рукотворный клубок шатаний и ошибок длиною в целую жизнь.
– Тогда, быть может, тебе интересно узнать, что в Совете вашем что-то происходит. – И без того хмурый Змей окончательно помрачнел. – В Большом Гроте Обмена появились другие альвы, цены на огненный камень необоснованно возросли. Это совсем не похоже на твоего отца, он всегда был умен и жадностью не страдал.
Слово «был» он произнес с заметной горечью, упершись взглядом в пол, – удивительно, но змеи, оказывается, могли быть деликатными. Это с альвами-то… Ох, чудеса!
– Да, это весьма интересно, весьма, – медленно проговорила Властилена и посмотрела на князя. – От всей души благодарю.
А сама опять вспомнила старшего братца. Не то чтобы с отвращением – с холодной брезгливостью. Он всегда напоминал ей дурного, скверно воспитанного щенка, который жрет что ни попадя, гадит где придется и кусает всех без разбора – своих, чужих… Ибо уверен, что ему все сойдет, ведь на нем надет золотой ошейник.
– Не стоит благодарности, я и так у тебя в долгу, – мрачно буркнул Змей и разом перевел разговор: – Куда прикажешь доставить тебя? – Потом впервые позволил себе криво улыбнуться. – Здесь у нас не ходят в обход материи, у нас здесь по туннелям ездят…
За тысячи лет снаги понаделали в земле ходов. Говорят, у них были прорыты туннели даже под дном океанов, но это великая тайна. Великий Змей хоть и улыбается, но наверняка не скажет. Да и не очень-то нужно ей вникать в подземные дела. Куда важней происходящее на одном высокогорном плато…
– Куда? – навольно задумалась Властилена. – Хм…
На миг она словно оттаяла, устремилась мыслями к Любомиру и к сыну, но тут же резко одернула себя и вернула снагу улыбку.
– К Ласковому морю, если не трудно. Погреюсь на солнышке…
Приказы Великого Змея в его царстве исполняли без промедления. Скоро самоходная повозка, работающая за счет распада Огненного Камня, уже мчала Властилену вперед. Пульсировала красная полоса, проложенная по дну туннеля, мелькали, сливаясь в линии, светящиеся знаки на стенах; пожилой извозчик-змей со вкусом жевал табак, уверенно рулил и хмуро посматривал на Властилену. Двуногих сверху он не любил. Наглые, жадные, пронырливые, так и лезут в каждую щель. Даже здесь, под землею, от них не спасешься. Ишь, самка человеческая, гладкая, ладная с виду, так похожая на настоящих женщин. Вези ее зачем-то, жги многоценный камень… Куда катится мир?

Спустя две недели

Дверь капитанской каюты со скрипом подалась, и наружу пожаловал ее хозяин, одноглазый мореплаватель Грагг:
– Ну что, любезный племянник, берег ждет. Можешь сходить.
Мало что одноглазый, так еще и одноухий, весь в росписи шрамов, беззубый и хромой. Однако совершенно бесстрашный, чем и хорош.
– Сойду, дорогой дядюшка, прямо сейчас и сойду, – улыбнулась Властилена. – Ох и надоела мне ваша солонина… А вот это, – она покопалась в кошеле и вытащила перстень с изумрудом, – тебе помимо платы, скажем так, на долгую память. Может, пригодится когда.
Старый капитан нравился ей. В прошлом бродяга и пират, он держал слово, не пятнал честь обманом и верил в благородное морское братство. Может, поэтому его посудина выглядела так, будто в ее досках сдохли от голода черви, а команда сплошь состояла из портовой гопоты.
– Госпожа, – перестал играть в «племянника» Грагг, с поклоном принял перстень, посмотрел, повертел, изумленно вздохнул. – Да он стоит побольше всего моего корабля! Правильно же я тогда сделал, что взял тебя тогда на борт…
Еще бы не правильно. Разжился сперва золотишком, теперь вот перстнем с нешуточно дорогим камешком. А за две недели плавания – ни шторма, ни безветрия, ни мели, ни бывших соратников по ремеслу. Только ровный попутный ветер – и все. Теперь уже казалось, что совсем даже не случайно…
– Ладно, – усмехнулась Властилена, застегнула кошель и нахлобучила шляпу, пряча лицо. – Попутного ветра тебе, мореход.
Весело отворила дверь, вышла на палубу и по сходням переправилась на берег. Вольный ветер показался ей вкусным и хмельным, как вино. Посиди-ка две недели в тесной каюте, выдавая себя за племянника капитана…
А вокруг уже вовсю кипела, бурлила, переливалась через край полноводная местная жизнь – недаром торговый город Рамзавазан называли яхонтом Ласкового моря. Здесь встречались и расходились торговые пути, сухопутные и морские, блестели под ярким солнцем орихалк и серебро, мешались наречия, народы и языки. Здесь покупалось и продавалось все – товары, удовольствия, рабы. А сверху на все это царство наживы, на всю эту разномастную суету лениво посматривала Зирна, внушительная курящаяся гора. Посматривала уже не одну тысячу лет. Временами, видимо устав от увиденного, она извергала пламя и выжигала город вместе с накопившейся скверной, но люди все равно возвращались. Слишком удобно было здесь и торговать, и покупать, и кривить душой, и лицемерить…
Властилена между тем оставила позади пирс с его суетой, поднялась по вырубленным в скале ступеням и двинулась по узкой улочке, что круто змеилась от моря. Внизу, уже во всей красе, была видна панорама порта: длинный, изогнутый дугой причал, безвольные, на привязи, суда, мутная вода, лениво плещущая в борта. Зато на свободе, за молом, море играло волнами, пенно кипело жизнью и напоминало цветом давешний зумсенханский изумруд.
– Ну красота! – восхищенно шепнула Властилена, будто не смотрела на это море две недели подряд.
Вдохнула всей грудью бриз и ускорила шаг – пребывание на суше, пусть даже и недолгое, ощутимо шло на пользу телу и душе. Будущее выглядело понятным и ясным. Завтра она наймет лодку, и гребцы повезут ее вверх по ленивой реке Каймарис. Несколько дней пути – и она окажется во владениях племени Белжутри, Тех, Кто Поклоняется Богу Огненной Желтой Звезды.
А там…
Главный храм – это ангар для гравилетов, а грозные жрецы – бортмеханики и пилоты. Полчаса – и она дома.
Только пока все это в будущем. Сейчас Властилене хотелось одного – смыть двухнедельную соленую грязь и съесть что-нибудь, отличное от бобов с солониной. А потому, заметив постоялый двор, Властилена, не задумываясь, вошла. Не торгуясь, заплатила и скоро уже блаженствовала, отмокая в огромном, давно выщелоченном дубовом чане. От ароматного пара тело казалось невесомым, не осталось ни волнений, ни желаний, ни забот, лишь истомная пустота. Хотелось одного – подольше не вылезать. Только голод заставил Властилену закончить мытье, одеться, снова спрятать под шляпу роскошные волосы. Рослая, стройная, в мужской одежде, она решительно направилась в трактир. Гордая осанка, на поясе клинок – сразу и не распознаешь, что баба.
Время как раз было обеденное, народу в заведении хватало. Матросы, торговцы, гостиничные постояльцы, воришки, какие-то совсем уже непонятные личности. Трапезничали обстоятельно. Пенилось пиво, играло вино, слышались разговоры и громкий смех. Сквозь сизый табачный ядрено-плотный дым больными светлячками мерцали хилые свечи.
– Эй, трактирщик!
Без труда ориентируясь в кутерьме, Властилена отыскала местечко за стойкой, пододвинула локтем сладко дремавшего морячка и скоро сделала заказ: пиво, студень, бараний суп, томленая, начиненная кашей птица. Ну и конечно, какой может быть обед без взвара и пирога?.. Чтобы заказ прозвучал убедительней, она подкрепила слова монетой. Даром что маленькой, зато блестящей и звонкой.
Трактирщик привычно взял монету на зуб, кивнул и для начала выставил внушительный глиняный кувшин и глиняную же объемистую кружку:
– На здоровье. Студень сейчас принесут…
Пиво было густое, наваристое, с белоснежной пеной. Холодец – щедро сдобренный чесночком, с ядреным хреном. А потом трактирщик принес огнедышащую похлебку, и для голодной Властилены все окружающее исчезло.
Однако, когда дело дошло до взвара и пирога, благолепие нарушил самоуверенный голос:
– Ну что, красавица, выпьем?
На плечо Властилены легла цепкая рука, она почувствовала запахи кожи, мужского пота и стали.
– Ты ошибся, приятель, – даже не повернув головы, проговорила она. – Красавица не пьет. Ступай себе.
– Нет, клянусь моим клинком, ты выпьешь со мной!
Голос приблизился, запах стал сильней. Властилена обернулась и вздрогнула от омерзения. Наглая рожа, похотливый взгляд… А еще серебряная, хитрой формы серьга, троекратно продетая сквозь левое ухо.
Перед ней стоял добытчик из клана Душеедов, безбожно промышляющих живым товаром. Ибо противно это всем законам, божеским и человеческим, – превращать свободных людей в бесправных рабов. Вот уж кого Властилена на дух не выносила! Да к тому же вкусный пирог спокойно доесть не удалось!..
– Да, приятель, ты здорово ошибся, – нехорошо усмехнулась она. Прищурилась. Плавно повела рукой. – Только больше ошибаться не будешь. Никогда.
И ничего вроде не изменилось. Все тот же шум, гам, смех, красные рожи, проглядывающие сквозь сизую завесу. Однако Душеед как-то вдруг поскучнел, вроде даже стал меньше ростом, разом потерял всю свою наглость. Неудивительно. Властилена накинула ему на шею невидимую удавку, ощущавшуюся как натянутая струна. Не так шевельнись – разрежет кадык, вскроет кровотоки, явит позвонки… Или, наоборот, придушит мучительно и беззвучно, так что будут в кровь искусанные губы, мокрые штаны и ужас в гаснущих глазах…
А Властилена, решив понапрасну не обделять себя, прикончила-таки пирог, со вкусом допила взвар и посмотрела наконец на сникшего Душееда:
– Что притих? Давай уже, веди, хвастай добычей.
Она знала: ждал небось, гад, базарного дня, чтобы на невольничьем торгу подороже продать свой товар. Мужчин, женщин, девушек, юношей, детей. Пленников войны, жертв бедности… А нередко и свободных людей, силой загнанных в неволю. За такое преступление смертью карать надо. Однако вначале стоит подумать о свободе и жизни…
– Идем… госпожа, – кое-как просипел Душеед, судорожно кивнул и, прижимая дрожащие руки к горлу, повел Властилену на внутренний двор.
Там под низким, забранным решетками навесом ждали своего часа пленники. С пару дюжин скованных одной цепью людей. Снаружи, неподалеку от двери, расположились двое – варили что-то в чумазом булькающем котелке. У каждого в волосатом ухе мрачно отсвечивала серебряная серьга.
– А, вот и ты, – обрадовался один при виде Душееда, взмахнул приветственно рукой… и тут же замолчал: Властилена, едва заглянув под навес, без колебаний забрала его жизнь.
Та же участь постигла и второго. Даже не вскрикнув, он упал лицом в костер, рыжая борода разом превратилась в факел.
– Открывай, – негромко велела Властилена.
Душеед вложил в замок тяжелый ключ, обшарпанная дверь с похоронным скрипом отворилась. Ни дать ни взять отверзлись ворота в ад: внутри было тесно, царила полутьма, воняло отправлениями человеческого тела. А еще – страхом, ужасом, безнадежностью, тоской. Все здесь убивало волю, разрушало жизнь, насиловало саму суть божественной природы.
– Освободи всех, – опять негромко велела Властилена, и Душеед принялся размыкать на шее пленников замки, снимать ржавые ошейники.
Лязгая, падали оковы, ничего не понимающие люди на всякий случай опускали испуганные глаза… Ничего хорошего и доброго они от этой жизни уже не ждали. Наконец цепь бессильной гадюкой вытянулась на земле, однако пленники все оставались на местах – в чудо слишком трудно было поверить. Слишком долго они знали только ржавое железо, свист хозяйского бича и выворачивающую внутренности боль. Нестерпимую каждодневную пытку, которой стала их жизнь…
«Это ж как надо постараться – людей в скотов превратить», – вздохнула про себя Властилена, покачала головой и повысила голос:
– Давайте выходите. Вы свободны.
Никто не пошевелился, и тогда она пошире распахнула дверь и наконец-то затянула на Душееде магическую удавку:
– Люди, ваш хозяин решил отдать вам свободу и умереть от отвращения к себе самому…
Лишь тогда – с опаской переступая через корчащееся в агонии тело – пленники стали выходить на белый свет. Женщина с правого берега реки Каймарис, мальчишка из края Зеленых Гор, седой, хотя не старый еще мужчина из Малого Среднеозерья, худенькая девочка-подросток из… Ну и ну, вот это да!
Перед Властиленой, щуря глаза от света, стояла девушка из племени нури. Причем, судя по вязи татуировок, дочь первого вождя. Племя нури являлось частью народа Белжутри. Народа, поклоняющегося Богу Желтой Огненной Звезды, а значит, пребывающего под его защитой и покровительством. Вот, стало быть, какова нынче цена этому покровительству. Очень интересно, как там поживает священный храм-ангар с его гипергравилетами, причальными модулями и натасканными пилотами… Очень, очень интересно…
– Подойди ко мне, плоть вождя, – на нурийском диалекте сказала девушке Властилена. – Почему ты здесь? Отвечай.
Раз дочь первого вождя, значит прошла посвящение. Понимает, что к чему в вопросах старшинства.
– О Истинная Женщина Желтой Звезды! – Девушка действительно понимала, что к чему, и сразу бухнулась перед Властиленой носом в землю. – Бог отвернулся от нас! Его жрецы ушли! Зато явились враги. Беда накрыла своим крылом земли Белжутри… – И, неожиданно цепко обхватив колени Властилены, девчонка горько заплакала – громко, горестно, судорожно вздрагивая всем телом.
Неважное начало для длительного разговора по душам. Совсем неважное…

В недрах

– Значит, так, – подняла руку Остроглазка. – Первыми пойдем мы со Снежкой, затем ты, Стригун, потом эрбидей, следом Брониславка, за ней Лось. Ты, Славко, замыкающим. И запомни, Странник… – Остроглазка сглотнула, – ты у нас, конечно, камни двигать горазд, но теперь твоя задача потрудней будет. Ты глаза наши, уши, наш тыл. Не заметишь, не услышишь – всем конец. Враги здесь обычно сзади заходят…
Перед ними зияла светящаяся дыра. Бросишь камень, и целую вечность не слышно, как падает. А туда надо лезть…
Все отлично понимали, что другого пути не было, и все равно… ох.
– Не торопись, Снежка, держись за мной.
Остроглазка взяла рысь за холку, нагнулась над дырой, заглянула вниз. Изнутри струился слабый розоватый свет, тянуло подземной затхлостью. Была различима лестница, круто уходившая вниз, – куда она вела, где ее конец, не было ведомо никому.
– Ладно, семи смертям…
Остроглазка быстренько плюнула через левое плечо и полезла вниз. Ей к подземельям было не привыкать. А что? Бывало и хуже. Здесь, по крайней мере, тепло, светло, вода в баклагах есть, кое-какая еда еще осталась… Теперь только надеяться и идти вперед. Самое скверное – это бездействие. Вот не сдвинул бы Славко, к примеру, тот камень…
Следом за хозяйкой в лаз нырнула рысь. С оглядкой полезли остальные. Славко, что шел замыкающим, хотел было закрыть проход, да, видно, в этот раз лишку взял на себя – звезда-камень даже не пошевелился. Видимо, кому-то нужно было еще многому научиться…
«Не все сразу дается», – успокоил себя Славко, взялся за перильца, принялся считать ступени. Они были удобными, пружинили под ногой, и, оказывается, именно от них исходил свет – яркий ровно настолько, чтобы не оступиться. А что творилось вокруг, вверху, внизу, все скрывала зыбкая розовая пелена. В ней терялось чувство времени, ощущение пространства. Куда идем, чего ради, в какую сторону, зачем, почему… Славко даже не понял, что спуск закончился. Просто вдруг не стало больше ступенек, и он очутился в круглом, облицованном камнем зале.
Здесь встречались четыре туннеля, проложенные крестом. Посередине было значительно светлей, чем на лестнице, – зыбкий розовый свет исходил и от стен, и от пола, и от потолка, чем-то напоминая свечение, испускаемое гнилушками. Все это придавало окружающему налет какой-то нереальности, словно дело происходило в странном несбыточном сне: разбудят тебя, откроешь глаза, и все исчезнет. Только нет: и внимательно оглядывающаяся Остроглазка, и мрачный сосредоточенный Лось, и простукивающий стены эрбидей, и Стригун, что-то нежно нашептывающий Соболюшке, – были вполне реальны. Да и нюхающая воздух Снежка была явно не из сна.
– Ну что, Странник, – подошла неспешно Остроглазка, вздохнула, взглядом очертила зал, – похоже, придется тебе советоваться с лыком…
– Да, похоже на то, – согласился Славко. Вытащил клубок, немного отмотал, прищурился. – Так, солнце встает здесь… заходит там… значит, нам вот сюда.
И рукой указал, куда именно. В круглое, отливающее розовым начало одного из туннелей.
– Топать-то далеко? – спросил Лось. – А то харчей у нас небогато…
– В точности не ведаю, – пожал плечами Славко. – Здесь писано: «До моря». – Смотал лыко, клубочек убрал и передернул плечами. – Ну что, пошли?
О том, что до моря было аж два месяца пути, он решил умолчать. А то этак недолго и надежду утратить.
Ладно, пошли… Туннель был широкий, прямой как стрела, облицованный гладким, точно подогнанным камнем. Вдоль ровного пола бесконечной колеей шла узкая канавка. Водосток? А на что он здесь, если с потолка не каплет? На чистых и сухих бледно-розовых стенах временами попадались непонятные огни – маленькие яркие радуги. Поначалу смотреть на них было интересно, потом стало скучно и наконец тошно. Идешь и идешь без конца, сбиваешь усталые ноги, а вокруг все одно и то же. Розовые стены, высокий потолок, прямая отметина в полу… Ни начала, ни конца, поневоле кажется – так и будешь идти, пока не свалишься мертвым. Одна рысь не грустила. Все приглядывалась, принюхивалась, обследовала то одну стену, то другую… причем с нескрываемым охотничьим интересом. Вроде бы и не лес с соснами, а топает, как у себя дома.
– Ишь, шастает, – удивился Лось, посмотрел на Остроглазку, шагавшую чуть впереди. – Мышкует, что ли, Снежка твоя? Ну, то есть опять крыс чует?
Спросил, вообще-то, с надеждой. Есть хотелось зверски. Может, Снежка и ему крысу принесет? Все мясо…
– А она и правда здесь дома, – улыбнулась Остроглазка. – Я ж ее котенком в пещере нашла, еще удивлялась, как она попала туда. То ли хоронилась от кого, то ли в расщелину упала… Потому, может, она и белая вся, что под землей ходит не хуже, чем по земле…
И тут случилось невероятное.
– Нет, хозяюшка, вот тут ты не права, – протяжно, но вполне разборчиво промурлыкала рысь. – Здесь я пока не бывала. А ты, – покосилась она на Лося, – верно сказал. Крыс здесь хватает. И не только крыс… – Она вдруг села, дернула хвостом. – Что встали-то, люди? Говорящей рыси не видали? Я ж все время говорю, просто вы привыкли слушать только себя… Здесь, под землей, хвала богам, все по-другому!
Голос у нее был низкий, раскатистый, не очень-то похожий на человечий.
– Вот это да! – первым очухался Стригун.
Остроглазка икнула от изумления… и в это время впереди в туннеле послышался какой-то шум. Кто-то быстро бежал навстречу, топая и задыхаясь. Миг – и из розовой полутьмы выскочили двое, они мчались во все лопатки, косолапо, как-то вихляясь на ходу.
– О боги, так ведь это же… – снова икнула Остроглазка.
Рысь обрадованно прищурила глаза, Соболюшка же охнула от страха: видом незнакомцы были весьма нехороши. Оба лысые, большеухие, с курносыми носами, одетые в латаные-перелатаные порты, рубахи и сапоги. Ростом невелики, с хлипкими, как у отроков, плечами… зато при луженых глотках.
– Эва, люди! – проревел один, пластаясь вдоль стенки. – Смотрители грядут! Смотрители! Красная полоса! – Не заметил никакого движения, встал, хлопнул себя ладонью по лбу. – Да вы что, оглохли?.. Повторяю: смотрители!
И что есть силы припустил дальше. Со спины он казался тряпичной куклой, которую дергают за нитки.
– Верно мыслишь, хозяйка, шуршуны это, – сказала Снежка и дернула Остроглазку зубами за подол. – Сейчас лучше с ними держаться! – И первой, скрежетнув когтями по камню, рванула за незнакомцами.
– За мной! – встрепенулась Остроглазка, пихнула в грудь Лося, открывшего было рот, и быстро побежала следом за рысью.
Как скоро выяснилось – очень даже вовремя. Стены туннеля дрогнули, послышался глухой гул, и ложбинка, что была устроена в полу, стала на глазах наливаться красным. Будто по ней стремительно потек ручей расплавленного металла. Двигался он куда быстрее бегущих. Скоро по всей длине туннеля пролегла красная полоса. Она напоминала уже не расплавленный металл, а свежую кровь.
Между тем один из шуршунов, тот, что несся впереди, остановился, примерился, плюнул на ладонь и особенным образом трижды стукнул в стену:
– Ну открывайся же ты, зараза, открывайся…
Стучал он не зря. В стене здесь имелась тайная дверь, которая со страшным скрипом и отворилась. Было похоже, ею не пользовались уже сотни лет.
– Наддай, Кресяня, наддай, – замахал он рукой своему товарищу, которого уже обогнала рысь. – Моргает уже!
Действительно, красная полоса на полу то гасла, то вспыхивала с новой силой. Она казалась живой.
– Да тут я, Кудяня, тут я… – тяжело отозвался Кресяня, запаленно дыша, подоспел, выругался, юркнул в дверь.
По туннелю изо всех сил бежали Лось, Остроглазка, Соболюшка, Атрам, Стригун и Славко. Торопить их было не нужно – сзади, все усиливаясь, накатывался размеренный гул.
– Живей, человеки… – Кудяня еле дождался, пока все не войдут, и торопливо закрыл проход. – А теперь сидим тихо, как мыши!
Он знал, что говорил. Гул все приближался… и наконец что-то массивное, необыкновенно быстрое с жутким ревом пролетело мимо. Упасите боги оказаться на его пути…
– Вот я и говорю, смотрители, – нарушил повисшую тишину Кудяня и посмотрел на рысь. – Не знаешь, Киса, чего им здесь?
– Сколько помню, никогда ведь на этом ярусе не ездили, – в тон ему кивнул Кресяня и яростно шмыгнул носом. – Бесятся с жиру, гады, топливо дорогое жгут.
– Может, это из-за горя наверху? – задумчиво промурлыкала рысь и посмотрела на обветшалый, однако все еще светящийся розовым потолок. – Я говорю про звезду, упавшую с неба. Она принесла с собой бедствие…
Посмотреть со стороны – сущий бред: двое страшненьких нелюдей и рысь, беседующая с ними о звездах. Однако именно так все и было. Снежка, нисколько не смущаясь грязью вокруг, с удовольствием вещала, а нелюди-шуршуны с увлечением слушали, не обращая особого внимания на людей. Наконец Кудяня задумчиво почесался и спросил, обращаясь почему-то к одному Лосю:
– Ну что, Здоровый, посконка есть? Как это нету?.. А хлебное вино? Тоже нету? А веселящие грибы? И их не принес? Так какого рожна, – удивился он, – вы сюда?..
– Протри глаза, Кудяня, – вклинился в разговор Кресяня. – Они же за шмотками пришли. Вишь, как Здорового-то уже отоварили? Ну признайся, паря, скажи, – он подергал Лося за подол рубахи, – ведь небось за настоящую фардаросскую парчу продали?
В голосе его слышалась издевка. Что, мол, возьмешь с этих плечистых дураков. Нет бы сидеть наверху у себя…
– Ну говорили, – начал злиться Лось. – И че?
Эти двое ему не нравились. Мало что уродцы, так еще и носы дерут. Хотя, с другой стороны, они всем жизнь спасли. Вот и думай тут, как разговаривать.
– А ниче, – едко передразнил Кресяня, сплюнул и перевел взгляд на Атрама. – А теперь ты, любезный, расскажи, откуда у тебя эта парча? Фардаросская? Расскажи о гномах-кривопрядах, о вашей шатии-братии, что берет у них почти задарма. Эх вы, человеки. Жадность у вас в душе да суета. С хвостатыми и то приятней.
– Верно, – с вескостью поддержал его Кудяня, погладил по загривку рысь, и в голосе послышалась тоска. – Вина у них, значит, нет, поскони тоже, грибов не принесли… Зачем они нам здесь, Кресяня? Пусть сами путаются в туннелях, пока в забой не попадут. Может, девку у них взять? – Он посмотрел на Соболюшку, сплюнул, выпятил губу. – Да нет, уж больно с норовом, не пойдет. Другая вроде ничего, но она при рыси, зачем животного обделять? Эх, вот ведь человеки, одно пустое место, нечего с них взять.
– А ты буркалы-то, земляк, протри, – вроде бы обиделся Стригун, придвинулся поближе и с улыбкой дружески кивнул. – Что мешает приятному общению? Поспешное суждение.
Улыбнулся еще шире, залихватски подмигнул и вытащил из сумки склянку. Ту самую, заветную, с золотистым порошком. Три крупицы которого превращают жизнь в кратковременный праздник… Ну а больше трех – в вечное небытие.
Что было в склянке, ни Кудяне, ни Кресяне объяснять не потребовалось.
– Э-ге-ге-ге-ге! – Они быстро переглянулись, дружно проглотили слюну и в упор уставились на Стригуна сразу заблестевшими глазами. – Давай открывай!
Не мешкая, Кресяня щедро послюнил мизинец, быстро сунул в склянку, облизал, крякнул блаженно, дернул головой и сунул палец в зелье опять.
– Э-э-э… – забеспокоился Стригун. – Так ведь можно только три…
– Это вам три, а нам – от души, – усмехнулся Кудяня, тоже лапнул порошка и оглянулся на Кресяню. – Потому как мы…
– Нечисть, – хмуро буркнул Лось. – Разговорчивая к тому ж. Тянули вас за язык…
Он чувствовал себя полнейшим недоумком в этом цветастом мешке из фальшивой парчи. Круглым дураком, забывшим, как с эрбидеями торговать. Ладно, Атрамушка. Погоди.
– Эх, Здоровый, если б так… – Кресяня с Кудяней вдруг разом сникли, сгорбились, опустили курносые носы в землю. – Увы нам, Здоровый, увы. Не нечисть мы – нежить. К тому же пост свой оставили. Теперь нам, если что, одна дорога – в забой.
В хриплых голосах звучало столько скорби, что Лось сменил гнев на милость:
– А что, разве есть разница? И что такое, простите любезно, пост? И что это за страшный забой?
В глубине души ему было уже неловко, что обозлился на них. Ну да, уроды, ну да, противные, но и жизнь у них тоже, видно, не мед. Впрочем, с такими-то рожами какая может быть жизнь?
– Нечисть, Здоровый, чтоб ты знал, – духи вольные, свободные, в своем природном естестве. – Кресяня снова сунул палец в склянку, понюхал, облизал. – А мы, – он оглянулся на Кудяню, поежился и вроде даже пустил слезу, – создания подневольные, наполовину вещественные, созданные мудреной волшбой снагов для потребы плотного плана. Нам велено отваживать вашего брата от пещер, от лазов, туннелей да проходов, не допускать самовольного появления у границ подземного царства. Только хрен им, – выругался он вдруг, погрозил кулачком и сразу сник, сделался безвольным и мягкотелым, словно выжатая тряпка. Наверное, так действовал на него порошок. – И теперь если поймают, то обязательно упекут в забой. А что есть забой, тебе, Здоровый, знать еще рано…
– А то до срока состаришься, – широко зевнул Кресяня, сел и привалился к стене спиной. – Хотя здесь тебе и так молодым недолго ходить…
– Это точно, – устроился с ним рядом Кудяня. – Но лучше от старости, чем в забое… с киркой…
Глаза у обоих закрылись, челюсти отвисли – и раздался такой храп, что, возвратись сейчас смотрители на своей ревущей повозке, все равно бы услышали этот храп, даже сквозь стену.
Впрочем, дивились недолго. Нужно было вникать в окружающее и думать, как жить дальше. Походники сидели в грязноватом полутемном помещении, когда-то, видимо, служившем для хозяйственных нужд: вдоль стен лежали в беспорядке каменные плиты, валялись ржавые корыта, ведра, мастерки, на выщербленном полу, как память десятилетий, копился в кучах разнообразный сор. В одном из углов виднелся черный угловатый разлом, как пить дать служивший началом какого-то хода. Ну и дополняли картину два храпящих существа, посмотришь на которых – и потом сам не заснешь.
«Вот это попали», – внимательно огляделся Стригун, со вздохом убрал свою склянку и тронул за локоть Остроглазку:
– Кто хоть они такие, шуршуны эти?
– Мы их мелкими пакостниками зовем, – шепотом отозвалась Остроглазка. – Могут факел потушить исподтишка, в темноте напугать, жуткую вонь напустить, такую, что топор вешай… хотя… – она непроизвольно оглянулась на храпящих, – если все делать правильно, с ними можно ладить. Сейчас бы нам это очень не помешало.
– Ой, мудрые слова, – неожиданно встрял Атрам и мигом вытащил свой бездонный мешок, на котором, оказывается, сидел.
Извлек отрез материи, ловко развернул и, словно одеялом, укрыл спящих мордоворотов. Это была все та же «фардаросская» парча, цветом один в один как на теле у Лося. Тот сразу и окончательно почувствовал себя дураком.
– Теперь небось не замерзнут. – Атрам заботливо поправил сбившийся край, довольно хмыкнул и кинул взгляд на Остроглазку. – Ну что, я все сделал правильно?
Было ясно, что в первую очередь ему хотелось поладить не с шуршунами – с людьми.
– Ну да, ты все сделал правильно, втюхал мне левую парчу, – начал было злиться Лось, хотел затеять серьезный разговор, но Атрам вытащил большую лепешку, вздохнул, разделил по-братски на всех. – Вот, что бог послал…
Ну что тут скажешь. Да и зачем говорить – лучше жевать. И каким бы ни был эрбидейский бог, лепешка была вкусная. А парча, пускай и поддельная, все одно – и блестит, и греет. Не боярину на богатый плащ обманом досталась, прикрыла голое тело.
– Пойду-ка я, хозяйка, прогуляюсь.
Рысь неохотно взглянула на предложенную лепешку, встала, потянулась и направилась к лазу. Миг – и только куцый хвост в дыре мелькнул. Надо полагать, не просто на прогулку пошла.
– А мы что делать будем? – ни к кому по отдельности не обращаясь, спросил Лось. – Сидеть погоды ждать?
Худшим для него всегда было бездействие и неопределенность. Ну а уж если и то и другое разом…
– Именно так, – неожиданно подал голос Славко. – Сидеть будем ровно. И ждать. Только не погоды, а когда шуршуны проснутся, без них нам здесь дороги нет. И самим пока полежать можно. Любезный Атрам, у тебя ведь найдется еще немножко тряпья?
Скоро все уже спали, завернувшись кто в парчу, кто в бархат, кто в аксамит. И какая разница, что тоже поддельный…

Разбудил Остроглазку шершавый, как наждак, теплый Снежкин язык.
– А, кисонька…
Девушка открыла глаза, с улыбкой потянулась и вдруг учуяла дивный аромат копченого мяса. «Приснится же…» Она повернула голову, охнула от неожиданности и разом села. На полу, на расстоянии вытянутой руки, благоухал внушительный копченый окорок. Совсем как настоящий. Весь в золотистой корочке, с запекшимся отверстием от крюка, красно-кирпичный на срезе… Правда, в глубоких отметинах Снежкиных зубов, кое-где выпачканный грязью, а главное, не понять, чей именно – свинья не свинья, телок не телок, а впрочем, плевать. Окорок, он окорок и есть.
– Что я вижу! – Остроглазка принялась яростно тереть глаза. – Это сон?
– Это мясо, хозяйка, – сказала не без гордости Снежка. – Вкусное.
Сама она на окорок смотрела не то чтобы с презрением, как давеча на Атрамову лепешку, просто равнодушно. Как будто успела наесться такими вот окороками на всю жизнь вперед.
– Ух ты, – еще не веря своим глазам, вновь принюхалась Остроглазка. – Откуда?
– Оттуда. – Рысь довольно дернула хвостом. – Меня под будущую работу пустили на мясной склад. А там такого добра… Вот дело сделаю – то ли еще будет. Не захочешь и наверх выходить!
– Ишь ты, – покачала головой Остроглазка и громко закричала: – Народ, подъем!
Народ поднимался по-разному – кто сразу, кто ворча. Но, учуяв запах окорока, ворчать дружно переставали. Одни лишь Кресяня с Кудяней отмахнулись от мяса и с улыбочками потянулись к Стригуну:
– Уважь, брат. Дай…
Они были какие-то смурные. Один стал иссиня-черного цвета, словно ходячий труп, другой, наоборот, обрел расплывчатую прозрачность привидения. Обоих трясло, глаза потухли, ноги заплетались. Они вызывали уже не страх, а жалость и отвращение.
– Только по три крупицы, – искренне пожалел их Стригун, выдал страдальцам отраву, со вздохом покачал головой. – Ну и ну. Не бережете вы себя.
– Точно. А все проклятое вещественное начало. – Кудяня кивнул, поежился, лицо живого мертвеца светлело на глазах. – Ух ты, легчает. Ну, мужик, зачтется тебе…
Страшные гноящиеся глаза светились благодарностью.
– Ты, паря, вот чего, – сказал Кресяня, быстро уплотняясь и обретая форму. – Себя побереги. Да и всех ваших. Без радужки вам здесь хана.
Стригун пустился в расспросы. Оказалось – здесь, под землей, время текло по-иному. Если не пить особой воды из глубинного источника, можно было очень скоро умереть со всеми признаками старости. Чудесная вода называлась радужкой из-за свойства переливаться всеми оттенками радуги. И естественно, просто так ее здесь никому не наливали.
– Заплатить есть чем, – усмехнулся Стригун и важно хлопнул себя по кошелю, чтобы отозвались монеты. – У нас серебра на всех хватит. Так где, говоришь, этот твой радужный ручей?
– Серебра, значит? – неожиданно расхохотался Кудяня. Кресяня подхватил, согнулся пополам:
– Ну, парень, потешил. Серебра?
Неожиданно оборвав веселье, он сунул руку в карман и вытащил что-то в кулаке. Медленно разжал пальцы и глянул Стригуну в глаза:
– Вот этим мы в «камушки» играем. Забавы ради, не на интерес.
На его ладони лежали крупные, с хорошую фасолину, алмазы. Самое то, чтобы в камешки тешиться.
– Запомни, парень, – поднял в воздух корявый палец Кудяня, – радужка здесь и есть самая главная деньга. Ее нельзя купить. Можно только заработать или, – он замялся, – добыть. Способов хватает…
– Это точно, – поддержала Снежка. Зевнула во всю пасть и посмотрела на Остроглазку, четвертовавшую окорок. – Ничего, хозяйка, вот сделаю дело, этой радужкой зальемся… Ноги будешь ею мыть. Не состаришься!
Зайцы, как всем известно, трусливы, лисы хитры, а рыси, оказывается, хвастливы… Вот как.
– Что же за дело ты взялась делать? – вяло поинтересовался Кудяня. – Смотри, Киса, не вляпайся. Упаси тебя ваши боги попасться смотрителям с их черными гиенами…
Он уже полностью пришел в себя и с воодушевлением смотрел, как Остроглазка режет мясо. Недаром тот порошок все знающие именовали волшебным.
– Да чепуха, никакой хитрости, – бодро отозвалась рысь. – Нужно будет избавить здешних крыс от их крысиного царя. А то вконец, гад, озверел.
И она рассказала удивительную историю, услышанную от нанимательницы – большой черной крысы, ведавшей безопасностью сородичей. Оказывается, что с год тому назад крысиное племя решило покончить с воровством среди своих. Переловили самых злостных обидчиков, заперли в клетку, дали время подумать… Дело ясное, хотели как лучше, а получилось… Один самый злобный крысак для начала принялся жрать соседей по заточению, вырвался на волю, перебил охрану и был таков. Теперь чудовище вершило такое, что язык не поворачивался говорить. Царь сделался необыкновенно силен и проворен, а уж изворотливости и ума ему и раньше было не занимать. Оказался он не по зубам ни гронским горностаям, ни зарембийским таксам, ни даже пятнистым кризорским котам… Вот такой ужас и позор всего крысиного рода. И Снежка подрядилась его истребить.
– Хорошее дело, достойное. И к тому же, думаю, благодарное, – одобрил Кудяня. – Скажи, Кресяня, не дай соврать.
– И скажу, еще как скажу, – кивнул тот. – Стоящее дело. С крысами дружить надо. У кого крыса в друзьях, у того и «чет» на руках… Кто хозяин в порту? Кто главный на рынке? Кто держит склад? Снаги? Гильдия? Магистрат? Не-а. – Он далеко сплюнул сквозь зубы. – Крысы. Большие черные крысы во главе с королевной. Кто не делится с ними, тот останется без штанов. – Он сделал многозначительную паузу, с серьезным видом вздохнул и неожиданно шумно потянул курносым носом. – Эге, а ветчинка-то, похоже, удалась, надо бы это дело проверить… Скажи, Кудяня.
– Не языком молоть надо, а жевать, чтоб за ушами трещало, – гостеприимно отозвалась Остроглазка и вытерла нож. – Народ, налетай, разговорами сыт не будешь. У кого-нибудь еще остался хлеб?
Съев окорок без остатка, немного посидели, чтоб улеглось. Потом Кресяня заговорил снова:
– Ну что, пошли отсюда. Надо вам радужку добывать, а то ведь под лежачий камень она не течет… Да и вообще хорошо бы узнать, что в мире творится!
Путь начинался в углу, где уродовал стену пролом. Тот оказался преддверием узкого и низкого хода – двигаться приходилось, не поднимая головы. Клубилась розовая полутьма, глаз от пола лучше было совсем не отрывать – либо в крысиные отходы наступишь, а если и нет, то как раз упрешься глазами в похабную картину, яркой краской намалеванную на стене. Мужчины сперва посмеивались, потом и им стало противно. Наконец ход расширился, стало светлее. Походники выбрались в просторный зал, точнее, в искусственную вырубленную в камне пещеру. Здесь уже воняло не так, можно было расправить плечи, а у костра, сложенного из черных камней, сидели… нет, все же не люди. Людьми они казались только на первый взгляд – глаза у всех были затянуты белой плевой. Вот один поднялся, враскачку подошел, обдал застарелой вонью немытого тела.
– Или назад валите, или гоните плату за проход. – Он глянул своими бельмами на Соболюшку, растянул тонкогубый рот. – Сгодится и плотью…
Он был высокий, мощный и широкоплечий, с грозным, внушающим трепет лицом. Правда, лицо было отмечено свежими порезами. И вообще казалось слепленным из нескольких частей.
– Э-э-э… – Тут он заметил Снежку, вздрогнул всем телом и попятился назад. – Опять эта тварь!
Что-то сразу заставило его забыть и о плате за проход, и о взыскании плотью… да и вообще обо всем. Раз – и он в мгновение ока исчез, бесследно растворившись в полутьме. За ним дружно испарились и те, что сидели у костра. Как будто смерть свою увидали.
– Вот и ладно, – шмыгнул носом Кресяня. – Нам и вмешиваться не пришлось.
– А жаль, – высморкался в три пальца Кудяня. – Я бы всю эту змеиную породу… Ублюдок белоглазый…
– Да хрен-то с ним, – отмахнулся Кресяня и, обращаясь к народу, подал знак. – Пошли-ка отсюда, воняет здесь!
– А ведь раньше их здесь не было. – Кудяня тяжело вздохнул. – Теперь вот за проход платить. Куда катится мир?
Скоро оказалось, что на самом деле они вышли в подвал. Крутая, с истоптанными ступеньками лестница привела их на первый этаж гигантского здания, выдолбленного в скале. Это, похоже, была лечебница. Да не те хоромы, где выздоравливали, а заброшенная мертвецкая. Всюду стояли лежаки, догнивали кучи тряпья, чернели насквозь проржавевшими боками бесчисленные ведра и тазы… В блеклом, кирпично-красном цвете, струящемся сквозь круглые окна, все это смотрелось страшно и зловеще до невозможности. А мерзкий сладковатый запах, так и не поддавшийся течению времени!.. От него кружилась голова, сводило скулы и скорбно обмирала душа…
– Во время последней Большой Свары здесь был моровой барак, – прояснил Кудяня. Даже он порывался дышать сквозь рукав. – Сколько народу полегло – жуть… Одно хорошо, Синяя Язва ни людей, ни рысей, ни, хм, – он взглянул на Славку, замялся и снова вытер ладонью рот, – не берет. В общем, настоящих змеев здесь не бывает, ходит только такая шелупонь, как в подвале. Ладно, пошли, гадко здесь.
Однако, как ни хотелось скорее покинуть жуткое место, на выходе все невольно придержали шаг. На стене рядом с дверью был устроен гигантский каменный щит, обвитый жуткого вида змеей. Она разевала свою страшную пасть, выкатывала глаза, судорожно свивала кольцами хвост… И было от чего: глубоко в ее глотку, пригвождая к щиту, было всажено короткое копье, на его древке смертельный яд смешивался с кровью. Чего добивался ваятель, трудно было понять. Скульптура определенно притягивала взгляд, вместе с тем вызывая и отвращение.
– Это замученный альвами Великий Снаг. – Кресяня посмотрел на лица спутников и ухмыльнулся. – Поборник, говорят, истины и добра. Сколько крови пролито его именем, даже и говорить не хочу.
– И не надо, – сморщился Кудяня.
Толкнул тяжелую дверь… Выйдя за порог, люди невольно замерли. С кирпично-красного неба на них смотрел исполинский, налитый рубиновым огнем глаз. Невероятных размеров кристалл парил в вышине, поддерживаемый неведомой силой. Его свечение отражали рои зеркальных крохотных брызг.
– Милости просим в Подземск – шестьдесят девять, – дурашливо поклонился Кресяня и хмыкнул с видом старожила в ответ на недоуменные взгляды. – Ну, если вниз по реке, есть еще Подземск-семьдесят; если через Малый перевал по Змеиному туннелю, придете в Подземск – семьдесят два. А сколько всего их нарыто на этом уровне, есть страшная тайна. Слишком любопытных смотрители скармливают гиенам. Ладно, двинули…
Идти пришлось через захламленный каменными глыбами, заросший какой-то красной колючкой двор на широкую, превратившуюся в гигантское зеркало полосу оплавленной земли. Чувство было такое, что тысячи молний без отдыха били сюда сотни и сотни лет. Дальше путь преграждала высокая каменная стена, судя по трещинам и обветшалости очень древняя, в ней кто-то хороший давным-давно проделал звездчатый пролом. Когда миновали стену, Кудяня вытащил из кармана гигантские, с репу, часы, зубами открыл крышку, глянул и сразу помрачнел:
– Эге, скоро «буркало» закроется. Народ, шире шаг!
– Это глаз, что ли? – Лось посмотрел наверх. – А чей он, если тоже не тайна?
Шел он с оглядкой, осторожно, рукой держался за нож. Окружающее доверия не внушало: пустыня, разруха, охранная стена. Да еще в мрачном кровавом свете, льющемся с неба. Тут не за ножик нужно браться – за меч.
– Зме´я на щите видел? – чему-то обрадовался Кресяня, но сразу оборвал ехидный смешок. – Его глаз, говорят. Если верить снагским жрецам, он все видит, все замечает… а если что не так, карает испепеляющим огнем. В общем, любит и милует.
Скоро волны пустыни закончились. Сперва пошли чахлые ржавые кусты, вдалеке, в багровой дымке, виднелись возделанные поля. Росло на них что-то влажно поблескивающее. Что именно – поди разбери.
– Ну вот, похоже, пришли, – сказал Кудяня и указал переставшим удивляться людям на вертикально стоящий, покрытый коричневым лишайником обломок скалы. – Коли все будет ладно, тут и заночуем.
– Скажешь тоже, – усмехнулся Кресяня и покачал лобастой головой. – А как может быть-то не ладно? – И важно пояснил, обращаясь почему-то к одному Славке: – Дух-с-Бугра из наших, в корягу свой, то есть, если по-вашему, злостный отступник. Внешне, правда, он, говорят, не очень, зато душой…
Неподалеку от подножия скалы, в гуще кустарника, обнаружился закрытый плоским камнем вход. Место было тихое, укромное: даже если кто совсем рядом пройдет, скорее всего, не заметит. Да и кого это в здравом уме по своей воле в такие дебри понесет?
– Эй, Дух, выходи, – постучал камешком в плиту Кресяня. – Встречай гостей.
Раз постучал, другой, третий… Вначале ничего не произошло, затем внутри заскрежетало, потом плита подалась и стала по чуть-чуть отодвигаться. И на свет «буркала», пригибаясь, вылез Дух.
Снаружи он был и правда страшон. Тощий, исполинского роста, с длинными патлами, с длинной же, правда скудной, бородкой. Полная, то есть, противоположность лысым Кресяне и Кудяне. У него еще и голос оказался тонким и писклявым. Кресяне и Кудяне он по-детски обрадовался.
– Ну привет, брат, привет! – Те разом обняли своего долговязого товарища, захохотали и повернулись, указуя на попутчиков. – Вот, Дух, принимай гостей сверху. Им бы денек-другой отлежаться, дух перевести… Сам знаешь – пока то, пока се… У них ведь ни «бирок», ни «шкаликов», голяк голяком.
– О чем речь, места хватит, – еще больше обрадовался Дух, погладил бороденку, неловко, со смешной торжественностью поклонился. – Почту за честь, милости прошу…
Приветил размурлыкавшуюся рысь, подмигнул девкам, начал было ручкаться с мужиками… Однако едва тронул Славкину протянутую ладонь – тихо охнул, побледнел и потащил Кудяню с Кресяней в сторону. Доносились только отдельные слова: «Альв. Хана. Смотрители. Вилы в глотку. Конец…» Наконец Дух-с-Бугра выговорился, сник, выслушал Кресяню и Кудяню и с убитым видом пригласил:
– Что ж вы стоите-то, гости дорогие, сказано, милости прошу…
Едва все зашли, он принялся остервенело задраивать проход. Так, что каменная плита невесомо упорхнула на место.
Внутри оказалось на удивление светло – благодаря решетчатому, укрытому в кустах окну в потолке. Оно было затянуто какой-то гибкой полупрозрачной пленкой вроде рыбьего пузыря. Багровые лучи высвечивали стол, скамьи, застеленную лежанку, печь, какие-то подобия комодцев вдоль обветшалых стен… Честно говоря, глаз ничто особо не радовало.
– В третью Большую Свару построили для главного полководца, – пискнул не без гордости Дух и принялся греметь посудой. – Так, а что мы будем готовить на ужин?
На ужин боги ниспослали ему ярко-красные, влажно отсвечивающие початки, сочные и увесистые, не иначе как с соседних полей. Хозяин сунул их вариться в котел, добавил, не скупясь, каких-то специй, перца и соли. А потом с таинственным видом ушел и вскоре вернулся с судочком… боровиков. Крепких, пузатеньких, словно только что из настоящего леса.
– Ух ты! – не сдержал удивления Лось. – Откуда такая благодать?
Он вдруг с мучительной силой почувствовал, как скучает по прежней жизни. С ее полями, лесами, деревенским бытом… вот этими боровичками… Может, в самом деле наверху нужно было остаться? Может, там все не так уж и плохо?..
– Оттуда, – довольно хмыкнул Дух-с-Бугра и мотнул бороденкой. – Поедим – покажу.
Быстренько почистил грибы, забросил в булькающее варево. Сразу запахло лесом, мхом, верхним миром…
В это время внезапно, словно плотную кожу накинули на окно, наступила темнота. Похоже, случилось то, о чем предупреждал Кудяня: небесное «буркало» в самом деле закрылось.
Дух-с-Бугра зажег мудреную лампу, сделанную в виде светящегося кристалла, и принялся закрывать глухими ставнями окно в потолке.
– Смотрители обычно в нашу глухомань не суются, но береженого… У нас, если что, дорога отсюда одна – в забой!
При этом он тяжело вздохнул и покосился на Славку, который, устроившись на лавке, безмятежно привалился спиной к стене. На бородатом лице Духа явный страх мешался с боязнью нарушить гостеприимство. А еще – теплилась слабая надежда, что все может закончиться хорошо…
Похлебка между тем загустела, вскипел отвар каких-то ароматных трав, на столе появился непривычной формы хлеб, что-то вроде меда и духовитое копченое мясо, не понять, правда, чье. Чувствовалось, что умирать с голоду Дух-с-Бугра не собирался. Снежке достался приличный кусок размоченной солонины и нечто похожее на творог. Рысь, однако, не успела проголодаться. Из вежливости отведала угощение – и кулем завалилась спать, только попросила, чтобы не закрывали наглухо дверь. Ночью у нее будут дела, так вот, не хотелось бы хозяина беспокоить.
Прочие ели основательно, не спеша, наслаждаясь вкусом и обилием пищи. Когда убрали посуду, Дух, загадочно улыбаясь и явно гордясь, повел гостей смотреть владения. Собственно, смотреть было особо нечего, но это смотря с чем сравнивать. Походники увидели огромное, облицованное камнем древнее подземелье с множеством коридоров, покоев и ниш. Местами валялись какие-то ржавые железки, диковинные устройства, измятые короба… Почти тот же полусгнивший бросовый хлам, что и, не к ночи будь помянута, в лечебнице. Все самое интересное обнаружилось в трех полутемных продолговатых залах, расположенных в дальнем конце подземелья. Там были умело устроены грядки, на которых росли во множестве странные грибы – бурого цвета, коряво-неказистые… то ли поганки, то ли сморчки. Кажется, плюнуть не на что, а смотри-ка ты – и особая почва, и полив, и все необходимое для грибной жизни. Однако, похоже, урожай стоил усилий. Грибы заполняли не только обширные грядки, но и вместительные полки – вялились на плетеных решетках… Поневоле сделалось интересно, и Дух-с-Бугра охотно взялся объяснять, что к чему.
– Вот грибочек веселящий. Душу согревает, сил придает, – бодрой скороговоркой, как на торгу, пояснил он и с нежностью указал на заросшие гряды. – А это, – длинная рука отметила забитые полки, и в голосе прорезалась гордость, – тот же грибок, снятый в нужную пору и высушенный. В этом коробе – для отдохновения души, в этом – для веселья сердца, здесь – просто от устатка, а вон там – от всех скорбей. Может, попробуете?
И первым долгом посмотрел на Кресяню и Кудяню, – как видно, они его грибам отдавали должное не раз.
– Э, нет, мы… уже… – дружно отказались те, сморщили страшные рожи и дружно покосились на Стригуна. – Хватит пока…
– И мы… как-нибудь в другой раз, – отказались люди. – Скажи лучше, не томи, откуда боровички? Может, лаз наверх есть?..
– Ах да, – хлопнул Дух себя по лбу, встрепенулся и открыл еще одну дверь. – Сюда вот бросаю отходы, использованную землю… Они ее и облюбовали. Думал поначалу, отрава. А какие вкусные оказались!
В зале на мусорных отвалах шляпка к шляпке стояли коренастые боровички. И не нужно им было ни мачтовых сосен, ни бархатного мха, ни кристального воздуха. Стояли себе на неухоженных кучах и как бы говорили всем своим видом: здесь другой мир, другие порядки. Приспосабливайся и живи!
– Вот, значит, как… – Лось понуро отвернулся. Чудесного лаза домой, на который он было понадеялся, в Духовом подземелье не оказалось. – Притомились мы с дороги, хозяин. Нам бы отдохнуть…
– Конечно, – гостеприимно кивнул Дух и привел гостей к вместительному чулану, сплошь забитому утварью.
Даром что диковинные, лежаки были хороши: легкие, прочные, удобной формы, сделанные из чего-то напоминавшего кость и не холодившего тело. Скоро гости устроились и залегли спать. Все как один провалились в черное, без всяких снов небытие. Видать, вправду устали…

Когда Стригун открыл глаза, ставней на потолочном окне уже не было. Все в доме было расчерчено квадратиками кирпично-красного света. Рядом неслышно дышала Соболюшка, чуть поодаль стонал во сне Атрам, у стены могуче храпел Лось…
Стригун поискал глазами Кресяню с Кудяней, почуял вкусный запах и осторожно, чтобы не потревожить Соболюшку, приподнялся на локте.
«Ну красота. Прямо как дома…»
Весело потрескивала угольная печь, скворчала гигантская сковорода, Кудяня, Славко и Остроглазка тихонько возились по хозяйству. Посмотреть со стороны – семья и семья. Правда, ни хозяина дома, ни шуршуна Кресяни, ни рыси Снежки не было видно. Куда делись ни свет ни заря?
– Поздорову, народ. – Стригун поднялся, зевнул так, что щелкнули зубы, и, толком не проснувшись, взялся за расспросы: – Где ж хозяин-то? И все наши? А куда здесь по нужде ходят?..
Оказалось, что Снежку со вчерашнего вечера никто не видел. Дух-с-Бугра и Кресяня понесли товар Барыге Снулу… а по нужде – куда глаза глядят. Кусты кругом густые…
Стригун умылся из ржавого тазика и принялся помогать по хозяйству. На завтрак затевалось не ахти что, но опять вкусное и обильное. Каша, здоровенные, в полсковородки, оладьи и все тот же бодрящий и травяной взвар. Остроглазка верховодила, Славко был на подхвате, Стригун с Кудяней сгодились за поварят… Тем временем проснулась Соболюшка, бегом удрал в кусты скучный эрбидей. Последним, прощально всхрапнув, открыл глаза Лось. Смех, разговоры, звяканье посуды…
– Дух велел не ждать, – сказал Кудяня. – Со Снулым быстро не получится, до полудня могут проторговаться.
Хозяину и Кресяне еду оставили на печи, чтобы не остывала. Девки устроили великую стирку, Славко взялся осматривать меч, Атрам вытащил книгу. Стригун и Лось под предводительством Кудяни отправились наружу – собирать в зарослях желтые сморщенные плоды, похожие на мелкую рябину. Их, если высушить и растереть в порошок, можно добавлять и в каши, и в похлебки, жечь будет не хуже перца, да и заразу всякую уничтожает на корню, как чеснок.
Время близилось к обеду, когда появилась Снежка. Очень сердитая, с яростно горящими глазами. Закинув на спину, она тащила добычу – тяжеленный мешок, полный копченых колбас. Поперек морды виднелась глубокая отметина, левое ухо было порвано, на плече следы чьих-то зубов. Остроглазка сразу бросилась к любимице:
– Так… – Девушка даже выругалась вполголоса. Бросила в кипяток льняную тряпку, чтобы потом вытащить нить, принялась калить иглу. – Рассказывай давай! Где тебя носило? С кем подралась?
Кабы не стала поперек горла та колбаса…
– А что рассказывать, – принялась вылизывать плечо непослушная рысь. – Крысы не так просты оказались. Мало им одной меня – наняли еще какую-то псину, помойного кота да вонючку-лису! А те, недолго думая, взяли меня в оборот, мол, проваливай, лишняя. Ну, я к ним со всем уважением: вчетвером царя брать сподручнее, а награды на всех хватит… Как же! Такой шум устроили… В общем, – Снежка облизнулась, – теперь там все тихо. Ой, больно!
Вдев вареную нитку в иглу, Остроглазка принялась штопать Снежке ухо. Скоро та уже спала, свернувшись клубком, словно котенок. Даже морда сделалась такая же умильная.
– А я думал, только люди между собой драться горазды, – покачал головой Славко, задумчиво вздохнул и бросил взгляд на Кудяню, занимавшегося собранным урожаем. – Что же наши-то не идут? Может, и у них что случилось?
Расскажи ему кто еще месяц назад, что он будет вот так беспокоиться за какую-то нежить, – только усмехнулся бы и не поверил.
– Это же Отшиб, бывший Нежилой край, смотрители сюда без нужды не суются, – пожал плечами Кудяня. – Куда они денутся, обед небось не пропустят… Ну вот! Что я говорил! Легки на помине…
Действительно, снаружи послышались шаги, и скоро в дверной лаз нырнули Кресяня и Дух. Оба – с объемистыми мешками.
– Ну здорово, – кивнул им Кудяня.
– И вам поздорову. – Дух с Кресяней положили тюки, но веселья на лице что-то не было видно. – Скверные новости… Сейчас сказать или после обеда?
– А во время нельзя? – пошутил было Стригун, но в голосе слышалась тревога. – Не подавимся, не боись…
– Может, и не подавишься, но впрок точно не пойдет, – без улыбки ответил Кресяня.
Новости и впрямь не порадовали. Барыга Снул был вчера в городе, а там творилось такое!.. Наверху, оказывается, случилось что-то совсем из рук вон, отчего все – снаги-полукровки, торгаши-эрбидеи, подземный ремесленный люд – дружно постановили уходить глубже под землю. Это очень не понравилось Главному смотрителю, и он тут же велел перекрыть Входы. И главные, и второстепенные. Не забыл про Гнилой Лаз, Чертову Дыру и даже про Задницу Преисподней. Усиленные отряды смотрителей и даже снагов отправились искать нарушителей. Известно же, что перво-наперво следует делать, если беда: кого-нибудь хватать и наказывать. Вот такие дела нынче творились в Подземске-69, 70 и 71. И в других тоже, наверное.
– Так что, братцы, застряли вы здесь надолго, – подытожил пискляво Дух-с-Бугра, обращаясь почему-то к одному только Славке, пригладил жидкую бороденку и заговорил о другом: – Никак хлебово сварили? Молодцы! А мы как раз у Снула хлебушком разжились. Кудянюшка, ты сиднем-то не сиди, достань…
И правда, о плохом как-то не думается, когда похлебка навариста и вкусна, соли в солонице с горкой, а свежего хлеба на столе вволю и нарезан он толстыми ломтями… Правда, на людской взгляд, с местным хлебом было что-то неправильно. Да, пышен, ноздреват, и корочка вроде румяная… Но нет в нем той силы, той основательности, причастившись которой можно и в пахоту на весь день, и в пляску до утра, и в смертный бой до победы… Другой мир, другая жизнь, другой хлеб…
Когда Дух с Кресяней снова взялись за свои мешки, на столе появилась здоровенная, с четверть наверное, хрустальная бутыль. Пробку запечатывало хитрое массивное клеймо. Внутри дрожали явственно различимые радуги.
– Это вам, – упорно обращаясь к одному только Славке, не без гордости сказал Дух-с-Бугра. – Радужка что надо, плохой Барыга не держит… И Киске дать не забудьте, как проснется. На нас не смотрите, нам оно не надо… Ну, что застыли-то? Давайте открывайте.
Страшное с виду лицо зримо лучилось радостью. Дескать, боги свидетели, хорошее дело сотворил, еще один грех снял с души…
– Благодарствуем, – отозвался за всех Стригун и взялся за пробку. – А наливать сколько?
Чего только не держал он в руках! Случалось, пил сшибающее с ног молочное вино, пробовал туманящую разум мандрагоровую настойку и заморский, сладкий как мед, пьянящий сироп… а вот молодильной водицы не доводилось. Сколько раз видел радугу, но чтобы ее пить…
– Это по обстоятельствам. Но чем больше, тем лучше, не отравишься, – пожал костлявыми плечами Дух. – Иные твари, например, – он взглядом указал куда-то вниз, – говорят, даже купаются в радужке. А что им не купаться, если у них ее хоть залейся, это другим они втридорога продают…
Разноцветной влаги досталось всем, не исключая и Снежки, строго поровну. На вкус – ничего необычного, вода и вода. Даром что из хрустальной бутыли.
– Бутыль не выкидывайте, она цену имеет, – посоветовал Кресяня и принялся вытаскивать из мешка длинные плащи с капюшонами. – В городе всем нам ходить лучше вот в этом… А то увидит смотритель, – он указал на Лося, по-прежнему облаченного в сверкающую парчу, – прицепится, потребует бирку. И все… кабы не в забой. Все ясно, любезные?
Сейчас он очень напоминал опытного десятника среди новобранцев. Занятого объяснением написанного кровью устава.
– Неясно только одно, – хмуро проговорил Славко, посмотрел поочередно в глаза Духу, Кресяне, Кудяне. – Почему вы нам помогаете? Мы ведь вам не родня, взять с нас нечего… Так почему?
И правда, почему? Времена справедливых волшебников и добрых сказок со счастливым концом вроде бы давно миновали…
– Сейчас поймешь. – Дух переглянулся с Кресяней и Кудяней, и Славке показалось, будто в его глазах блеснула влага. – Глубоко-глубоко, на третьем ярусе этого гадюшника, есть одно местечко… Называют его кто разделочной, кто живодерней… Так вот, именно там, – Дух вдруг резко побледнел, судорожно сглотнул, – снаги и творят искусственные создания на потребу свою. Как творят? Да уж не с благословения богов. Берут человеческого младенца и с помощью черной волшбы превращают… вот в нас! – Дух гулко ударил себя в грудь, кивнул на Кресяню и Кудяню. – В уродов, приставленных стеречь какую-нибудь паршивую пещеру в скале. Сидеть, как дворовые шавки, на короткой цепи, только волшебной… Еще, хвала богам, – он торжествующе вздохнул, – иным, если силы хватает, удается ту цепь разорвать, вылезти из ошейника на свободу… Да, мы свободны, – он вдруг перешел на шепот и с силой дернул нелепую бороденку, – но посмотри на нас, урожденный брат, мы же чудовища без роду и племени, без прошлого. Мы лишены будущего, нам никогда не родить детей. Мы и впрямь нежить. – Дух-с-Бугра скрипнул зубами. – Но мы все равно когда-то были людьми… Вот почему мы вам помогаем. Вот почему ненавидим снагов. И еще есть причина. – Он мгновение помолчал, странно глядя на Славку. – Но о ней потом, в другой раз…
Кудяня завязал свой мешок и уже с обычной ухмылкой посмотрел на Духа:
– Ну что, чудовище, пойдем грибочки собирать? Пока другое чудовище, Барыга наш, дает за них хорошую цену…

Плакучий туман

Помимо грибных плантаций, у Духа имелись в хозяйстве обширные, неприметные в кустарнике посадки синих цветов. Вырастали они размером с подсолнечник, только видом были скорее как мак, а на прикосновение отзывались движениями зазубренных шипов. Молочный сок быстро застывал, давая бодрящий порошок. Листья, стебли и воздушные корни тоже без остатка шли в дело – их Барыга Снул скупал на вес и куда-то переправлял. А собирать цветы следовало непременно ночью, и не просто ночью, а под утро, когда сдувало плакучий туман. Работали в толстенных неудобных рукавицах и плотных повязках до самых глаз. Пыльца синих маков была ядовита.
Ночь была уже на исходе, близилось утро. Наверху в тени облаков, там, где днем горел Змеиный глаз, тлело мутное белесое свечение, растекавшееся, как дым. Бледные отсветы падали на скучную равнину, на лысые, в обломках скал, холмы… на странную разномастную компанию, гуськом продиравшуюся сквозь кусты.
Дух-с-Бугра первым, Славко замыкающим. Все чутко вслушивались в полутьму.
– Тихо… – Дух вдруг остановился, понюхал воздух и очень властно, даром что тонко, велел: – Люди, делай как я.
Быстро накинул капюшон, опустился на корточки и жестом велел всем замереть.
Как выяснилось, весьма вовремя. Откуда-то слева надвигался туман. Серый, плотный, сплошной стеной от неба до земли. Его называли плакучим, потому что по сути своей это был не туман, а как бы непролившийся дождь. На первый взгляд ничего страшного. Всего-то набухшая влагой теплая пелена. Однако, если застанет врасплох, промокнешь насквозь. А вот в плаще под толстым капюшоном можно и пересидеть – спасибо Духу-с-Бугра.
Нахлынула серая, ощутимо плотная стена, закутала с головой, пролилась мириадами брызг, ослепила… и начала редеть на глазах. Прокатилась как волна, ушла к далекому горизонту. Остались чисто вымытые холмы, отсвечивающие влагой камни, бесчисленные росинки, играющие на травах и кустах. Красота!
Любоваться, впрочем, было недосуг.
Дух-с-Бугра выпрямился, откинул мокрый капюшон и пошагал знакомой тропкой вперед, направляясь к острому обломку скалы. Сразу за ней начиналась обширная поляна. Здесь и росли синие маки. Дружно, плотно, высотой в человеческий рост. Они казались живой ратью, поклявшейся дорого продать свои жизни. Ну да и Дух с товарищами не разговоры разговаривать сюда пришли. Они тоже снарядились как в битву: плотные повязки до глаз, кожаные рукавицы по локоть, острые изогнутые ножи с волнистыми лезвиями.
И пошла работа: каждого «ратника» ссечь под корень, отрубить цветок с его смертельной пыльцой, дать стечь в судок молочному, быстро застывающему соку. Да побыстрей, да не мешкая, да с оглядкой, пока не просохла смоченная туманом пыльца. Повязка-то повязка, но если хоть щепотку вдохнешь…
– Поторопись, ребятки!
Дух-с-Бугра, Кудяня и Кресяня трудились налегке, без плащей и повязок, хотя и в рукавицах. Делать нечего, время от времени они заглядывали в цветы – не высохла ли пыльца, не начинает ли она подниматься в воздух. От этого и так страшные рожи уже сделались под цвет лепестков. А вот у Лося, Стригуна, Славки и даже Атрама из-под повязок тек пот – работали яро. Хотелось отплатить хозяину за хлеб и за ласку, а кроме того, засиделись, устали без дела. Разве это жизнь, когда только ешь, спишь да сидишь в четырех стенах?
– Ну все, ребятки, пора. – Дух-с-Бугра уткнулся в очередной цветок, сплюнул, даже язык рукавом вытер. – Собирайся, уходим. Да и от нас пока подальше держитесь…
Ему с Кудяней и Кресяней еще предстояло отмываться от ядовитой пыльцы.
Добровольные работники быстро убрали добычу в мешки, спрятали до времени рукавицы и, не снимая повязок, двинулись назад. Правда, не прямым путем, а по дуге, через мутное, напоминающее большую лужу озерцо. Вода в нем была ржавая, а пахла, точно куриное дерьмо… самое то, что нежити нужно. Дух-с-Бугра, Кудяня и Кресяня не только умылись, но даже и напились, вот только хмель от ядовитой пыльцы не сразу прошел. Весь обратный путь они хором мурлыкали непотребную песню о снагской девице, выбиравшей себе жениха.
Уже на подходе к дому они повстречали Снежку. Та опять возвращалась с ночного промысла не пустая. Судя по звяканью, в закинутом на лопатки мешке находилось что-то стеклянное.
– Поздорову ли, Кисонька? – обрадовался Дух-с-Бугра. – Никак, тяжелое что? Дай подмогу…
– Подмоги, коль не шутишь. – Снежка с облегчением сбросила ношу со спины. – Пожадничала я чуток… Смотри не урони, там этот… хрусталь. Шкалики с радужкой!
Чувствовалось, дела ее шли в гору. Вначале окорок, затем копченая колбаса, теперь вот вода бессмертия. Что будет завтра?
– Ну ты, Кисонька, молодец, – хором похвалили Снежку Кудяня и Кресяня. – Как исхитрилась-то? Украла? Нашла? С боем взяла?
– После расскажу, устала, – зевнула рысь. – Пошли домой, спать хочу.
Только сейчас стало видно, что уже и второе ухо у нее разорвано в клочья, через весь лоб пролег глубокий след, а задняя левая лапа кровоточит. Похоже, этой ночью каждый вел свою битву.
– Эх, Киса, Кисонька…
Кресяня с Кудяней порывались нести рысь на руках, но Снежка лишь презрительно фыркнула.
Когда наконец добрались до дома и нырнули друг за дружкой в знакомый лаз, все пошло по уже привычному кругу. Рысь безропотно отдалась в хозяйские руки, после чего ушла спать. Лось, Славко, Стригун и эрбидей кое-как ополоснулись после работы и свалились как подкошенные. Кудяня, Кресяня и Дух занялись добычей. Не прямо же с поля ее Барыге Снулу нести…
Одна Остроглазка сидела над спящей любимицей, осторожно гладила белый мех, качала головой, временами утирала глаза… Ну вот правда, люди, неужели оно того стоит?
– Ладно тебе, хозяйка… – Рысь открыла один глаз и вдруг распахнула пасть в сладком зевке, показав очень нешуточные клыки. – И что ты по пустякам плачешь, понять не могу? Лучше вот что послушай…
Послушать в самом деле было о чем. Злокозненный крысиный царь оказался на самом деле не беглым убийцей и вором, а мятежным освободителем, возглавившим исстрадавшийся крысиный народ. Вчера его приближенный, выйдя на Снежку, предложил ей воздержаться от затеянной было охоты. А чтобы доказать серьезность царских намерений, ей показали запас радужной воды и клятвенно посулили достать десять бирок, причем правильных, какими пользуются лишь бояре снагов. Это вам не копченая колбаса. Вот только подоспели какие-то вонючие уроды, смахивающие на собак. Злобные, горластые, кусачие, а впрочем, довольно медлительные…
– Ухо – тьфу на него, – жизнерадостно мурлыкала Снежка. – Лучше шкалик открой и промой мне царапины радужкой, все быстрей зарастет…
Тут Остроглазка воочию убедилась, что радужка действительно заслуживает название живой воды. Раны Снежки взялись затягиваться прямо на глазах. А еще стало ясно, что за вонючие уроды пытались заступить ей дорогу. Сегодня у Барыги Дух с Кресяней встретили общего знакомца, тоже из беглецов, и он порассказал им свежие кривотолки. Город, по его словам, стоял на голове – смотрители, хвататели, такая законность, что ни охнуть, ни вздохнуть. А все почему? С ума сойти: ночью кто-то отделал смотрительский дозор. И не только патрульных гиен. Говорят, самому водящему на орехи досталось… И видать, крепко – глашатай прилюдно кричал со своего шестка, что разыскивается белый хищный зверюга. Возможно, оборотень. И награда за его голову составляет аж целую сотню шкаликов. А отдан сей указ самим предводителем города.
– Лапа Руководящего на указе и награда в сотню шкаликов – это вам не шутка, – завершил свой рассказ Дух. Шмыгнул горбатым носом и мрачно повторил: – Это не шутка.
Весь вид его, хоть и без всяких слов, отчетливо говорил: валить вам надо, ребята. Походники и сами это понимали. У него как-никак дом, налаженное хозяйство, свой промысел. Есть что терять, кроме жизни. А им всяко не вечный век тут торчать.
– Ясно, надо нам уходить, – тоже без лишних слов поняла его Остроглазка. – Только вот куда?
Действительно, куда? В незнакомом мире, подземном к тому же?
– У нас ведь как говорят: хочешь что украсть, кради у всех на виду, – усмехнулся Дух и повел куда-то в сторону бороденкой. – Злобствуют смотрители, хватают каждого встречного? Перекрывают пути?.. Отлично, вы никуда и не ходите. Сидите у них под самым носом в городе, правда, без особой нужды глаза все-таки не мозольте… Ищут белого зверя? Опять хорошо… – С этими словами Дух извлек закупоренную склянку, на треть заполненную чем-то вроде мелко растолченной коры. – Вот надежное средство, высушенный корень большого драконьего тростника. Сам Барыга Снул пользуется им уже много лет, он ведь от природы рыжий, как огонь, но кто о том догадается? И борода, и патлы, и усы – все словно вороново крыло… Разводите водичкой, макаете гребешок… Правда, высохнув, уже ничем не отмоется… Да, уходить вам надо сегодня же ночью, так что лучше поторопиться, сохнуть будет долго…
Не слушая благодарностей, он вручил склянку Остроглазке, дружески кивнул и обрадовал рысь:
– Вот так-то, Киса, будешь теперь мастью как Барыга Снул.
С чувством погладил Снежку, подмигнул и повернулся к Славке:
– Пойдем-ка в сторонку, парень, есть к тебе отдельный разговор.
И повел Славку в дальнюю комнату, где сушились грибы.
– Это, парень, тебе, – показал он что-то маленькое ничего не понимающему Страннику. – Бирка чистая, но левая. Носить носи, только смотрителям в лапы не давай: если не поленятся и проверят – хана. Держи. И никому из ваших не передавай.
На корявой ладони, оснащенной шестью волосатыми пальцами, лежал толстый, радужно отливающий металлический кружок. Посередине, искрясь, переливалась мудрено-вычурная вязь, в прямоугольное отверстие с краю была продета тонкая цепочка. Это была бирка – пропуск, выдаваемый местной властью гостям страны снагов. Те, у кого бирки не было, оказывались вне закона.
– Благодарствую… – осторожно принял Славко драгоценный дар, не очень веря глазам, покачал на руке, тяжело вздохнул и поднял взгляд на Духа. – Но почему не передавать… только мне? Они же… наши…
Почему Дух с самого начала выделял его среди всех? Каким образом почуял, что он Странник и шел за Силой во славу Огненного Бога? Да и что за щедрость такая?
– А потому, парень, – Дух прищурился, – что если поймают кого-нибудь другого из ваших, то, скорее всего, в забой упекут. Но если схватят тебя… – он с ненавистью сплюнул, – то не сомневайся, замучают. Так, что в страшном сне не приснится. Или еще того хуже, заберут на живодерню. – Он посмотрел Славке в глаза. – Потому что ты, парень, альв. Да-да, ты родом из того древнего племени, которое тысячелетиями воевало со снагами. И не удивляйся, что я помогаю тебе. Ненавижу снагов. А враг моего врага – мой друг. Такой, что лучшего не бывает…
Несмотря на писклявый голос Духа, сказанное убеждало. Настолько, что Славко даже не посчитал его слова безумным вздором.
– Я? Альв? – Он потер ладонью вспотевший лоб, попробовал пошутить: – Ты что, опять грибы ел?..
Дух-с-Бугра молчал и смотрел на него без улыбки. И Славко вспомнил, что Кудесник вправду рассказывал о войнах людей Звезды с двуногими змеями. О стремительных схватках, грандиозных сражениях, геройских поединках, об извечном соперничестве могущественных народов… Которые в самом деле назывались альвами и снагами. Но чтобы он, Славко, был одним из них?! Альвом по крови?
– Ну да, самый что ни на есть альв, – усмехнулся Дух. – Уж я-то, парень, в таких делах ошибок не даю… А ну-ка, правое плечо не покажешь? Давай, чай не девка красная…
Недоумевающий Славко растянул ворот. Дух, нагнувшись, глянул и изумленно произнес:
– Эге, да она у тебя еще и краснеет…
В его голосе, помимо безграничного удивления, слышались благоговение и восторг. Казалось, он увидел такое, о чем и мечтать даже не смел.
– Ты о чем? – Славко тронул под ключицей и вздохнул. – Да, краснеет. Заболел, что ли?
«Надо будет Остроглазке показать, пусть чем-нибудь намажет. А лучше, вовсе отметину изведет…»
– Ты, парень, не понимаешь, – почему-то перешел на свистящий шепот Дух. – За эту звезду змеи с тебя шкуру заживо снимут и по косточке разберут. Все сделают, только чтобы она желтым цветом не налилась. Ты ведь, сынок, не просто альв. – Он снова благоговейно вздохнул. – Ты из клана волшебников, самого могущественного, какие бывают. Погоди, наступит твое время, войдет в цвет звезда, и такая сила пробудится в тебе… А снагам это надо? Так что бирку носи сам, не снимая… поберегись, на коленях прошу! Сегодня ночью Барыгин внучок переправит вас в город, устроит в надежном месте – и все, сидите ждите, беда эта не навек. Рано или поздно снаги двери откроют, без связи с верхним миром им никуда. А ты, главное, не попадись и голову не сложи. Ты силу волшебную копи. А накопишь, – Дух неожиданно рассмеялся, глаза вспыхнули, – придави им хвост! Чтоб своим же ядом захлебнулись… Ну все, тебе еще в дорогу собираться надо, пошли. Да рубаху-то, голубь, оправь…
Тем временем Остроглазка бережно развела в воде порошок тростника, дала остыть, дважды процедила и приготовила к работе частый гребешок. Пока шла подготовка, все деятельно обсуждали, как красить, под кого, какой узор давать. Кресяня ратовал за пятна горного манульского кота, Кудяня – за изломанные полосы гиндярской пумы, вернувшийся Дух-с-Бугра – за круги вдоль туловища, как у малого лесного барса. Остроглазка послушала-послушала, задумчиво покивала… и обмакнула гребешок.
– Шкура-то не облезет? – с обреченным видом спросила рысь.
Ее заверили, что ни под каким видом. Она со вздохом поднялась, опустила голову, выгнула спину, чтобы хозяйке было удобно…
Потом перешла поближе к печке – сушиться в тепле. Окрас получился красивый, но непонятный.

Снова в дорогу

Внучок Барыги Снула прибыл, как и было обещано, за час до того времени, когда обычно выпадал плакучий туман.
– А, вот и он, – обрадовался Дух-с-Бугра, услышав снаружи какой-то гул. Открыл с лязгом засов и впустил прибывшего внутрь. – Заходи, Харим, заходи.
Внучок Барыги оказался костлявым, тщедушным четвертьснагом, видимо изрядно удавшимся в деда: густые волосы вились, как медная проволока. А еще в нем определенно чувствовались Атрамовы крови. Те же хитрые глаза, те же повадки. Сойдет за своего и среди снагов, и среди эрбидеев.
– Привет, – непривычно поздоровался он и быстро обежал всех глазами. На Лося глянул оценивающе, на Стригуна – с опаской, на Соболюшку с восторгом: ох, хороша! – Ну что, едем?
Атраму он кивнул, точно родственнику, коротко, доброжелательно. Потом увидел Снежку, вздрогнул, попятился и про все на свете забыл.
– Едем, – кивнул Дух-с-Бугра и грустно вздохнул. – Ну что, присядем на дорожку…
И кто назвал такого нежитью? Доброе сердце, живая душа…
Помолчали, тихо поднялись и вылезли наружу, задевая котомками о стены лаза. Снаружи стояли диковинные, на трех полозьях, сани. С острым лодочным носом, бочкообразной крышей и стеклянными оконцами по бокам. В целом – что-то вроде огромного, с десяток человек поместится, утюга.
«А лошади где? Или собаки? – удивился про себя Лось. – А может, они на быках ездят? На козлах, как эрбидеи? Только все равно – где они?..»
Харим тем временем открыл круглую дверцу и махнул рукой:
– Залезайте, садитесь.
– Ну, счастливо, пусть удача не оставит вас, – тоже махнул рукой Дух-с-Бугра и стал смотреть, как народ с оглядкой полез внутрь, понемногу устраиваясь на двух узких, крытых подушками лавках вдоль боковых стен.
– Не скучай без нас, брат. – Кудяня последним забрался в сани.
Харим прихлопнул дверцу и очень по-соседски поручкался с Духом:
– Завтра, тьфу, то есть сегодня, как всегда… Не опаздывай смотри.
Лихо запрыгнул в отдельную дверцу, плюхнулся на переднее кресло, схватился за какие-то железные палки с рукоятями, как у мечей… И начались чудеса. Сани вздрогнули, ожили, этак на сажень поднялись в воздух – и поплыли над землей, испуская тот самый гул. Походники разжали руки, которыми вцепились было в лавки и друг в дружку, и стали смотреть. За оконцами потянулась скудно освещенная земля, вздыбленные камни, поля с давешними красными початками…
– Бог мой, сама повозка идет! И никаких козлов не надо! – гортанно, громко от волнения восхитился Атрам. – Вот чудеса так чудеса!
– Не, братишка, бог тут ни при чем, – дружески подмигнув, отозвался Харим. – Покупаешь, правда втридорога, толченый огненный камень, сыплешь его в топливный короб – и все, никаких чудес… Это здесь, в нашей помойке, она в диковинку, а там, – он топнул в пол, – их как грязи. Да и стоят не такую прорву радужки, как у нас. Вот так. – Он замолчал, нахмурился, легонько крутанул колесо перед собой и спросил: – Ты, вообще-то, чьих будешь, братишка? По какой части?
Все время, пока плыли, он не только держался за колесо, но и временами хватался за свои железные палки, чем-то щелкал перед собой, давил ногами на ступеньки, устроенные в полу. А языком как работал!
– Я по мануфактурной, – тоже воодушевился Атрам, и в голосе его так же проклюнулся интерес. – Работаю с Рыжим Дмулем. А тот берет товар у кривопрядов Третьей гильдии. Это, по-моему, пятьдесят пятый Подземск.
При упоминании о Рыжем Дмуле он приосанился, выпрямил спину, как и полагается в присутствии уважаемого человека.
– Самая мерзкая дыра этот Подземск полста пятый. Уж я-то знаю, бывал. – Харим выпятил нижнюю губу. – Руководящий там гад еще тот. Слушай, брат… а не хотел бы ты сменить окрас, настоящим делом заняться? Тряпки, рухлядь, мишура, это ведь гроши, мелочовка. Шума много, а толку… К примеру, «бешеное молоко», «веселые грибы», «любимый порошок нечисти»… Ты бы подумал… – Он быстро поставил ногу на ступеньку, надавил, повозка плавно остановилась. – Приехали. Ладно, брат, еще поговорим. Нутром чую, мы друг друга поймем!
Впереди, сколько глаз видел, простиралась высокая стена. Справа, в нескольких сотнях саженей, в ней были устроены ворота. С башни, что косо нависала над ними, шарил по земле яркий, толщиной с бревно, световой луч.
Харим вылез наружу, без звука открыл дверцу:
– Выходим!
После содроганий качавшейся повозки на земле показалось чуточку непривычно. Они прибыли, но вот куда?.. Вокруг все те же красно-рыжие кусты, наверху – еле видимое небо, а впереди стена.
– Добро пожаловать в славный город Подземск, – сказал Харим. – Пошли.
И двинулся отнюдь не к воротам – куда-то налево, в самые заросли под стеной. Тут выяснилось, что могучая вроде бы препона была не так уж и неприступна. Стена оказалась очень древней, обветшалой, отмеченной гибельным дыханием веков. Кладка сплошь потрескалась, зубцы частью отсутствовали, поверху и в трещинах угнездились кусты… Все заброшенное, неухоженное. Видимо, здесь считали так: стена стоит? Ворота есть? Фонарь лучом рыщет? Ну и ладно, еще-то чего…
– Тсс… – Шагов через пятьсот Харим остановился, вытащил дорогие, запаянные в кристалл часы, ощупал стену взглядом. – Стоим смирно. Ждем… Опустится туман, и мы тотчас будем внутри. Это вам не то что с прежней стеной…
– С прежней стеной? – не показывая неприязни, поинтересовался Стригун. – В смысле, какой прежде была? А ты, никак, ее помнишь?
Что-то этот Харим не нравился ему. Наглый, самоуверенный… а на Соболюшку как смотрит! Так и напрашивается на добрый кулак…
– Я-то не помню, дед рассказывал. Ему – его дед, а тому – его. – Харим усмехнулся. – Много лет назад стена была другой. Призрачной, радужной, неприступной… волшебной, короче. Из огненного камня построили. Ну как если бы сыпать его в топливный короб моей таратайки, только она едет, а они колдовали… А после, – он снова глянул на часы, – горючего камня стало мало, ну и пришлось строить уже эту стену, каменную. В ней магии никакой, одни дыры да трещины.
Он не договорил. Дрогнули кусты, в воздухе послышалось движение, и знакомой уже серой стеной начал быстро надвигаться туман. Словно где-то сняли крышку с огромного котла, выпустив пар.
– Все за мной, – встрепенулся Харим и под прикрытием пелены двинулся к стене. – Вот сейчас…
Тут что-то не заладилось. То ли боги отвернулись, то ли сам провожатый чего-то не рассчитал… пришлось идти вначале направо, потом возвращаться, чтобы снова остановиться и после топтания на месте наконец-то оказаться в узком, с зеркально гладкими стенками круглом лазе, круто ведущем вниз. Спасибо и на том, что путь под землей оказался недолог. В лица повеяло воздухом, под пальцами зашуршала трава, в глаза пролилась серая муть зачинающегося дня… Серая пелена уже рассеялась: они стояли среди все тех же кустов на пологом земляном откосе. Позади высилась стена, впереди угадывались в полумраке постройки городского предместья. В нос уже проникали густые местные запахи. Они вовсе не радовали.
– Взяли, гады? – Харим сделал непристойный жест в сторону ворот, довольно ухмыльнулся и шепотом одернул Стригуна, осматривавшего выход из лаза. – Что тебе там, медом намазано? Хватит глазеть, пошли.
– Иду, иду, – нехотя отозвался Стригун, задумчиво почесал затылок и быстро подтянулся к Хариму. – Чем же проделали этот ход? Только не говори, что лопатой!
В самом деле, его словно раскаленной спицей проткнули. Это в крепком-то камне под основанием стены.
– А хрен его знает, – пожал плечами Харим. – Стена давно стоит, может, тысячу лет, а за это время чего только не было… Хорош языками трепать, пошли.
– Сопляк он, – с ухмылкой шепнул Стригуну Кудяня. – Тут вжигалкой поработали, есть такая штука у снагов. Ей что железо, что скала – прошибет… Если хочешь знать, весь второй уровень этими вжигалками и нарыт. Про третий не скажу, не бывал. И вряд ли сподоблюсь…
Чувствовалось, что внучка Барыги он не слишком любил. И это еще мягко говоря.
«Поди разбери его, где правду молвит, где врет. – Стригун оценивающе посмотрел Хариму в спину. – Зря ли рыжих раньше в суд не пускали…»
Они спустились по откосу, миновали древний, расплывшийся защитный вал и как-то сразу оказались в объятиях города. Узкие улочки, приземистые дома, куцые дворики, изломанные заборы. Все какое-то мрачное, одинаковое, без стремления к красоте: плоские крыши, окна-бойницы, серые скучные цвета. Казалось, здесь не жили, а подневольно существовали. Угрюмые улицы эти кривились, сплетались, сбегали по скалам вниз… Сложный лабиринт выводил в конце концов на берег то ли озера, то ли моря. Оттуда веяло не свежестью, а тяжелым дыханием земли, – казалось, там протухли все яйца этого мира.
– Любезный Харим, да мы, никак, заблудились? – спросил через некоторое время Кудяня, с улыбкой поглядывая по сторонам. – Снул вроде говорил, мы должны прибыть в порт…
Его улыбка была настороженной и недоброй.
– Дед много чего говорит, – буркнул Харим. – Много толку от его разговоров! Раз такой умный, вот и вел бы вас сам. Нет, – он резко махнул рукой, – в порту нам делать нечего, особенно сейчас. Есть места и получше!
Местечко, куда в итоге привел их Харим, оказалось простым тупиком. Хиленькая улочка уперлась в приземистое здание с окнами-щелями, смахивавшее на гроб. Справа высился древний, из гранитных блоков забор, слева за ржавой железной решеткой несла мутные воды ленивая вонючая речка. Может быть, поэтому на фасаде дома-гроба была устроена надпись: «Приют моряка» – и висела железная раскоряка, отдаленно напоминающая якорь. В целом место было весьма неуютное и навевало мысли больше о кладбище, нежели о морских просторах.
– Нам сюда! – Харим взошел по истертым ступеням, толкнул скрипучую, внешне неприметную дверь. – С прибытием.
Внутри все выглядело не лучше, чем снаружи. Десяток расшатанных столов с изрезанными ножками, плечистый здоровяк за грязной стойкой, объемистые бутыли с вином и дым, пахнущий коноплей. Публика была под стать обстановке. Беспечная и разгульная: сегодня веселись, а завтра на плаху. Только утирал разбитую морду с кем-то подравшийся четверть-снаг да плаксиво ругалась зареванная девка, которой не заплатили.
– Рыжий, ты? – Здоровяк при виде Харима словно сделался меньше ростом, втянул живот. – С добрым утречком…
Чувствовалось, Снулова внука здесь знали.
– Кучерявый где? Что, не объявлялся еще? – не ответив на приветствие, спросил Харим. – Эти семеро со мной… Приютить, накормить, обогреть, чтобы ни в чем отказа не было. А заплатят они за все сами… – И повернулся к Атраму. – Верно, брат?
Тряхнул проволочными кудрями, подмигнул и вышел, не попрощавшись. Плюгавый, рыжий, а спеси!
– Хм… – Здоровяк за стойкой только нижнюю губу выпятил. – Значит, приютить, накормить… Отлично, шкалик радужки в день. И чтобы ваша пума не драла когтями стены и не гадила на пол… Эй, мальчик! В левую нижнюю большую гостевую…
Комната оказалась просторной. Располагалась она на первом этаже левого крыла. Обшарпанная кирпичная перегородка делила ее на две части – светлую и темную, а вдоль каменных стен, явно против рысьих когтей, стояли узкие низкие лежанки, крытые вроде бы войлоком. Вот и весь уют. Ни умывальника, ни полотенец. Однако стены, по крайней мере, не дрожали, пол не ходил ходуном и жуткие каменные глыбы не грохотали за дверью. А значит, жить можно.
– Предупреждаю: до обеда меня кто тронет – убью! – громко пообещала Остроглазка и растянулась на лежаке.
Снежка быстро обследовала хоромы и тоже собралась почивать, но поначалу не дали – привязались Кресяня с Кудяней.
– Слышь, Кисонька, – умильно заулыбались они, – уж такой у нас, Киса, к тебе особый разговор…
Заняли у рыси три шкалика радужки, блаженно переглянулись и, словно подгоняемые ветром в спину, вылетели за дверь. Казалось, у них вдруг выросли крылья.
«Значит, три шкалика как в песок. – Снежка сладко зевнула, дернула хвостом, устроилась поудобнее. – Ладно, не жалко…»
Вскоре она уже спала – жутковатым черно-белым клубком. Только уши все так же чутко подергивались, а вроде бы обмякшие мышцы были готовы мигом напрячься. Она была словно взведенный самострел – попробуй тронь…
Славке и Стригуну, наоборот, не спалось. Хотя после бессонной ночи отдых был определенно необходим.
«Вот ведь странная жизнь пошла. – Славко задумчиво подошел к стене и стал смотреть в грязное, забранное решеткой окно. – Это куда ж меня занесло? Шел к Поясу Силы, к ведам, душу настроил… и вот сижу глубоко под землей, в царстве змеев. Где, если Дух не соврал, меня того гляди на живодерню отправят… Да что я! Там, наверху…»
Стригун же направился к двери, думая вовсе не о высоком. Самым внимательным образом осмотрел петли, засов, проверил работу замка… Ясное дело, если кто захочет – откроет, но все-таки береженого боги берегут. Место ему не нравилось, даром что «Приют моряка». Притон, он и есть притон. Для желающих наверняка есть и девочки, и мальчики, и «веселый порошок», и «вертушка», и зернь… Хорошо, если не тайные ходы в погребе, через которые так удобно спускать тела постояльцев в гнилые воды речушки – по частям. А самое скверное, если здесь орудует шайка торговцев живым товаром, для которых вовсе нет ничего святого, никаких законов, ни божеских, ни людских…
С усилием отогнав дурные мысли, Стригун проверил нож в ножнах и все-таки разрешил себе поспать. А вот Славко все стоял и стоял у оконной решетки, смотрел, как растекается в небе свет Змеиного глаза, и мысли текли неторопливым потоком, подобно этой подземной реке.
«Неужели Дух-с-Бугра не ошибся и я действительно альв? Потомок древнего таинственного народа, прежних хозяев земли?.. Волшебников, воинов, целителей, пророков… Может, поэтому Кудесник так и относился ко мне, выделял и любил, точно сына. Эх, Кудесник… ты ведь и вправду был словно отец родной…»
Губы Славки дрогнули, по щеке сползла капля, он вдруг почувствовал, как стремительно изменилось восприятие мира. Все вокруг сделалось ощутимо единым, целостным, проросло незримыми связями. В объемной паутине стоило потянуть за одну нить, и сразу приходила в движение сотня других…
А еще Славко почувствовал, что за дверью кто-то стоит. Кто-то чужой и враждебный. К тому же не человек. Во дела: Снежка не учуяла, проспала, а он услыхал.
«Ладно, посмотрим сейчас…» Славко вроде бы не спеша пересек комнату, отодвинул засов, потянул на себя не издавшую ни звука дверь и… увидел давешнего «мальчика» – рослого угловатого детину зверообразной наружности. Тот стоял вполоборота, еще прижимая ухо к тому месту, где, по его разумению, должна была быть дверь… для него все случившееся произошло мгновенно. А Славко вдруг увидел перед собой не снага-полукровку, вздумавшего подслушивать, а ни больше ни меньше наследного недруга, и голос тысяч поколений альвов, идущий из невообразимой дали, зашептал внятно: «Убей! Убей! Убей!»
Невольно подчиняясь, он кинул сверлящий взгляд, короткий, словно молния, но этого хватило вполне. Детина зашатался, истошно закричал и стремительно рванул прочь. Однако далеко не убежал. Тяжело, будто куль с песком, опрокинулся на спину. Ноги подергивались, зубы скрежетали, тело судорожно изгибалось дугой… Только это был еще не конец. Детина вдруг успокоился, кое-как, по стеночке, поднялся и не спеша пошел прочь. Он громко хохотал, невменяемо приплясывал и что-то распевал во весь голос. От него прежнего как будто ничего не осталось, только рослое, угловатое, подергивающееся в такт пению тело…
«О боги, что это со мной?» – потряс гудящей головой Славко, стиснул ладонями виски и, чувствуя, как возвращается прежнее видение мира, ощутил резкую боль в плече. Там, где располагалась отметина. Ну надо же – воспалилась. Он расстегнул рубаху, глянул и с облегчением вздохнул. Если это и была болячка, она, кажется, проходила. Кожа побледнела, краснота схлынула, да и сама отметина вроде стала поменьше… Ну а что болит, так ничего страшного. Поболит и перестанет. Боги милостивы, может, утихнут и эти голоса в голове и он больше никого не будет сводить с ума одним лишь коротким взглядом.
Славко закрыл распахнутую дверь… Время пролетело непонятно как – день перевалил за полдень, походники поднимались, начинали приводить себя в порядок.
Завтракали всухомятку – копченой Снежкиной колбасой. Потом стали собираться наружу, и в это время послышались охи, ахи, стенания, ругань, тяжелые шаги. Пожаловали неразлучные Кудяня с Кресяней.
Оба печальные, подавленные. Один держался за скулу, другой светил подбитым глазом… хвала богам, что еще в своей одеже и при сапогах. Без всяких слов ясно – удача отвернулась.
– Брат, тряхни! – Шуршуны дружно направились к Стригуну. – Душа горит…
– По три крупицы, не больше, – строго предупредил тот. Достал заветный порошок и осчастливил обоих. – Что, проигрались?
Чувствовалось, что он их понимал. Еще как понимал!
– В пух и прах, – подтвердил Кудяня.
– С самого начала не пошло, – мрачно пожаловался Кресяня. – Не было удачи. С перьевыми бабками особо не похитришь… Эх, не судьба была и начинать!
– Как это – не похитришь? – искренне изумился Стригун. – У вас что, руки отсохли?
Да уж, судя по всему, игра в кости была ему знакома явно не с чужих слов.
– Ну не отсохли, и что с того? – угрюмо возразил Кресяня, поежился и вытер рукавом лицо. – Особым-то чудесам ведь не обучены. Ну там, глаза отвести, шум устроить, камни обрушить – это мы горазды… А в остальном… Правда вот, Кудяня, – вдруг усмехнулся он, – может еще вони подпустить. Брат! Покажи!
– Верим, верим! – дружно отозвались походники. – Не надо!
– Не надо так не надо, – вроде бы обиделся за Кудяню Кресяня и снова утерся. – А мы тогда того. Вздремнем…
Кажется, волшебный порошок начинал действовать.
– Я тоже никуда не пойду, – приоткрыла один глаз Снежка и стала рассматривать со всех сторон свою шерсть. После чего сделала вывод: – Эта масть для темной ночи… когда все кошки серы…
Зевнула, потянулась и опять свернулась клубком. Хваленый краситель Барыги на ее шкуре проявил себя совсем не так, как на его волосах и бороде. Узоры местами были бурые, местами отливали зеленью, и не только. В чем было дело? В свойствах волоса, в плакучем тумане?.. Ясно было одно: в таком виде при свете дня лучше не появляться.
Вшестером, накинув капюшоны плащей, путешественники двинулись наружу. Путь был известен. Полутемным коридором мимо длинной вереницы дверей, краем общей комнаты со столами и стойкой. Несмотря на обеденное время, народу было мало. Кто-то ел, скучали дешевые девки, да несколько снагов люто резались в зернь. Играли в молчании, без задора, сидели как на похоронах, только фишки постукивали. А вот в глубине помещения, где-то за стойкой, веселье шло вовсю. Там душераздирающе выли, орали на голоса, рычали по-звериному и пели по-птичьи.
«Увы мне, – узнав голос не в меру любопытного полукровки, горько вздохнул Славко. – И на что я трачу Силу, полученную от богов? И кто я после этого? По плечу ли дар получил?..»
День снаружи был по местным понятиям ясный. С неба яростно светил Змеиный глаз, и в мрачных красных лучах его город представал во всем его своеобразии. Хотя на самом деле ничего такого уж особенного в нем не было, удивить он мог разве что Лося и девок: улицы, вонь, приземистые дома, главная площадь с лабазами и рынком. На северной стороне – тюрьма, напротив – Дом Страха и казармы смотрителей. На западной – склады и бараки лечебниц. На восточной – оружейная и дворец Руководящего.
Если бы не странность в названиях и не кирпичный свет, льющийся с неба, Подземск-69 мало чем отличался бы от городов наверху. Правда, на Лобном месте рядом с насестом Глашатая стояло огромное потрескавшееся зеркало, которое, говорят, погасло уже много сотен лет назад, а здешнее море не уходило за горизонт, а заканчивалось отвесным каменным полукругом. Под ним пролегали гигантские подводные ходы, по которым удавалось попасть в другие подземные моря. И не только подземные. Поговаривали – естественно, втихомолку, – что, умеючи, можно было выплыть и на поверхность. К чужому солнцу, к незнакомому небу, в верхний мир. Только за подобные речи легко было попасть на третий уровень, на живодерню. И поделом, ведь самый прекрасный мир – тот, где во главе стоит несравненный Великий Змей, чье всевидящее око с неба освещает все и вся.
– А что, друзья, не мешало бы закусить… – Лось посмотрел на маленькое угрюмое море, потом снова на город. – Горяченького охота.
– Щей, – улыбнулся Стригун. – Да побольше.
– Бараньей похлебки, – сказала Остроглазка, и голос неожиданно дрогнул. – Как дома, с укропом и чесноком…
– А у меня дома по праздникам всегда гуся готовят, – неожиданно разговорился Атрам. – Ягнячьей печенью начиняют…
– А я просто хочу наверх, подальше отсюда. – Соболюшка всхлипнула было, но совладала с собой. – Хочу к настоящему солнышку, синему небу, чтобы сосны, березы…
Они стояли на древнем, источенном водой причале и с любопытством следили за портовой суетой. Вдоль пристани сновал разномастный люд, грузились, разгружались, швартовались суда, слышались крики, ругань, топот крепких подошв о дерево и металл. Все так же разило тухлыми яйцами, но запах, ставший привычным, почти перестал ощущаться. Да и любопытство все пересиливало. Где еще увидишь, как невиданные, похожие на гигантских рыб корабли отчаливают от пирса, выходят в море и, быстро погружаясь, исчезают из виду. Или как вдруг из ниоткуда, из невидимого подводного хода в глубине скалы появляется железная рыбина и, блестя клепаной чешуей, подходит к причалу…
На узких улочках Подземска тоже было на что посмотреть. Сновали юркие повозки, работающие на огненном камне, ходил по делу и без дела народ, важно вышагивали преисполненные властью смотрители, хвататели и иные служивые. Роптать и гневить богов было грешно, – напрасно они ни к кому не приставали. Если ты такой же, как все, ничем не выделяешься и взять с тебя вроде нечего, зачем время тратить? Так что никто не обращал особого внимания на четверых мужчин и двух женщин, одетых, как все вокруг, в длинные плащи с глухими капюшонами. Они шли неспешно, вели себя тихо, не выделяясь в толпе. Никто не потревожил их ни на Центральном торгу, ни у очередного памятника Замученным Снагам, ни в торговых рядах… да и сейчас, на главной пристани порта, особого внимания никто не обращал. Не дерутся, не ругаются, Верховного Снага не хулят…
Вдоволь насмотревшись на подземные чудеса и изрядно проголодавшись, путешественники отправились подкрепиться, благо мест, где можно было побаловать желудок, в районе порта хватало.
– Давайте-ка сюда.
Стригун, как самый опытный путешественник, остановил свой выбор на уютной харчевне, называвшейся непривычным словом «Кальмар». Чистая была харчевенка, без претензий – дюжина столов, улыбчивая прислуга, никаких непотребств вроде пьяни и шлюх. Судя по обилию народа, еда здесь была вкусной и недорогой.
– Что желаете, гости любезные? – Хозяин, бородатый полуснаг, лично принял заказ, дал знать на кухню и тут же попросил рассчитаться. – С вас ровно полшкалика…
Принял хрустальную бутылочку, хрустнул печатью, привычно наполнил радужкой мерный стаканчик. Посмотрел водицу на свет – играет, настоящая. Вытащил мудреное устройство, ловко запечатал шкалик. Улыбнулся. Гостям, что платят настоящей радужкой, уважение и почет…
Готовили здесь действительно вкусно – похлебка из морских даров с мучной затиркой оказалась навариста и густа, жареное мясо с кашей таяло во рту, а уж крохотные пирожки с разными начинками…
– А что, друзья, жить можно, – допивая пиво, вздохнул Лось.
На заедочку принесли оладьи, сырники и блины.
– Можно, – согласились походники. – И даже неплохо!
Один Славко хмуро молчал. Он ел с неохотой, прислушивался, настороженно косился по сторонам… Его не покидало саднящее чувство, будто прямо сейчас должно было что-то случиться. Что-то плохое, причем касающееся всех и лично его. К концу трапезы точно игла у сердца устроилась. Вот сейчас раздадутся голоса, загремят тяжелые шаги, распахнется входная дверь и…
Предчувствие не обмануло. Дурные мысли обрели плоть: снаружи зазвучали резкие голоса, послышались тяжелые шаги и в отворившуюся дверь вразвалочку вошли трое. Все как на подбор очень рослые, плечистые, ловкие и уверенные в движениях. На поясах открыто висели длинные военные клинки, что зримо говорило об имеющихся разрешениях и, следовательно, о близких отношениях с властью. Даже на беглый взгляд все трое выглядели совершеннейшими головорезами.
– Эй, хозяин, – откинул капюшон один, и стало ясно, что он снаг почти без подмесу. – Узнаешь меня?
Скуластая рожа, наглые глаза, хищный нос. Еще бы не узнать!
– Конечно узнаю, твоя милость. С превеликим моим удовольствием… – Хозяин аж побледнел. – Только я в этом месяце уже… ну… заплатил… Все сполна, по уговору…
Чувствовалось, что он не просто боялся – напуган был до смерти.
– Э, да ты не понимаешь, похоже, – усмехнулся почти бесподмесный. Все лицо пришло в движение и стало еще страшней. – До тебя мне дела нет сейчас, меня интересуют они. – Жилистая рука в перчатке из тонкой кожи плавно обвела зал. – Все это стадо, жующее свою жвачку. А ну-ка, скажи им, кто я такой, да погромче скажи. Авось никто не подавится…
Оба спутника его при этом захохотали, только не весело, а с непонятной ненавистью. Капюшонов они так и не сняли, глаза углями сверкали из-под плотной материи.
– Уважаемые гости, встречайте, – повысил голос хозяин и вконец побелел. – К нам пожаловал почетный… – он закашлялся, – почетный гражданин Игрун из артели заслуженного гражданина Кучерявого…
Шум в зале сразу стих, многие положили ложки, мужчины вроде сделались меньше ростом, женщины стали набрасывать платки… Чувствовалось, что Игруна и Кучерявого здесь знали.
– Для тех, кто здесь первый раз: правила просты, – сказал, как отрезал, Игрун. – Кто не играет, тот нас не уважает, а значит, долго не живет. Бабки для игры мои, кто чем отвечает, решаю я. Ну а моя ставка известна. – Он бросил ухмыляться и вытащил металлический, радужно переливающийся прямоугольник. – Денежная бирка на пять тысяч шкаликов. С кого сегодня начнем?
И застучали дробно о края стакана потертые игральные кости, и покатились по гулким столешницам, и наполнили воздух стоны сожаления, яростные проклятья, торжествующий смех. Игрун оправдывал свое имя – проигрыш ему был неведом. С улыбкой, словно дань собирая, он шел от стола к столу, а мешки в руках у его спутников на глазах наполнялись добычей. Прельщали удачливого хищника не только деньги – кое-кто из проигравших, сидя под столом, громко кукарекал, кто-то хрюкал свиньей, еще кто-то, стоя на четвереньках и спустив штаны, по-собачьи вилял оголенным задом…
Кажется, вот сейчас бы людям разом подняться и покончить с обидчиками, но народ молчал, опустив глаза. Никто не лез на рожон. Во-первых, на длинные военные мечи с поясными ножиками особо не попрешь, а во-вторых… Власть, закон, смотрители с гиенами где-то там, далеко. А Игрун, Кучерявый и прочие лиходеи, они здесь, рядом, и не привыкли шутить. Лучше уж переждать, перебиться, перетерпеть. А стыд – он не дым, глаза не выест…
Только не весь народ, робея, смотрел в затоптанный пол.
Славко взгляда не опускал – следил во все глаза за костяным стаканом в проворных пальцах Игруна. Да не просто смотрел, а каким-то невероятным, обычными словами не объясняемым чувством понимал всю суть происходящего. И уже видел: в стенках стакана был спрятан минерал, воздействующий на железо. На те частицы его, что пребывали в игральных костях. Какая удача, какое благословение богов?.. Только наглость, хладнокровие да проворство ловких пальцев. А еще Славко чувствовал, что сам смог бы крутить-вертеть этими костями. И никакой хитрый минерал с потайным железом ему в том не помеха.
Когда Игрун добрался до стола, где сидели путешественники, он бросил влажный взгляд на красавицу Соболюшку и, не колеблясь, сказал:
– Играю на девку, – и швырнул на стол свою сверкающую бирку о пяти тысячах хрустальных пузырьков.
– Да ну, – страшно улыбнулся Стригун и потянулся к сапогу, где ждал своего часа верный кнут с трехгранным железком.
Остроглазка молча нащупала на поясе нож. Лось поудобней разместил в руке массивную кружку, Атрам же – о боги, кто бы ждал от него! – сомкнул свои пальцы на бутылочном горлышке. Повисла томительная тишина, которую нарушил голос Славко.
– Давай мечи, – сказал он. – Ставлю на белое.
В голосе его было столько уверенности и силы, что никто даже и не подумал возразить, только побледнела Соболюшка да заскрипел зубами Стригун. Лось поставил кружку на стол – посмотрим, что будет.
– На белое так на белое, – усмехнулся Игрун.
Подмигнул Соболюшке, которую считал уже выигранной, и привычно встряхнул стакан. Вся харчевня затаила дыхание, устремились в одну точку десятки глаз, слушая, как стучат, встречаются, бьются о тонкие стенки судьбоносные кости…
Один Славко чувствовал, как невидимая сила влияет на движение фишек, упраздняет слепой случай, лишает сути игру. Ощущал Славко и натяжение упругих невидимых нитей, словно бы привязанных к сердцевинам костей. Если потянуть их, закрутить, подать неспешно на себя…
– Ап! – бросил наконец кости Игрун. Взглядом проследил их кувыркание… и вдруг выругался, непроизвольно сжал кулаки. – Не может быть!
Ага, не могло, но случилось. На обеих «бабках» выпало белое.
– Бывает, – ухмыльнулся Славко и потянулся к бирке о пяти тысячах пузырьков.
Однако тут Игруна как подменили: разом отбросил шутливый тон, волком ощерил зубы и заорал:
– Он натягивает! Бей его! Бей!..
И сам первый хотел схватить Славку за грудки. Ничего не получилось. Время для молодого альва вдруг остановилось, вернее, сделалось тягучим, словно патока, а сам Игрун предстал в образе нарисованного человечка: руки-крюки, ноги-палочки, голова – пивной котел, туловище-плаха… И все это скреплено разноцветными нитями, тонкими и непрочными. Стоит только потянуть вот за эту… распустить узелок… Словно тряпичная кукла, утратившая опору, Игрун осел на пол, судорожно выгнулся, вздрогнул и затих, а его спутники сперва ахнули, потом же стремглав – по крайней мере, им самим так казалось – бросились к Славке. Для него они двигались словно сонные мухи на окне. Вот первый начал вытаскивать меч, вот последовал его примеру другой, вот неспешно стал появляться на свет божий клинок… Продолжения Славко ждать не стал. Его собственный меч, упруго распрямляясь, хватко угнездился в руке и серебряной молнией описал полукруг. Большего не потребовалось. Раздался дружный вопль, ручьями побежала кровь, зато нападающие замерли. У одного был разрублен локоть, другой баюкал подраненную кисть. Обоим враз сделалось не до Славки, не до игры, ни до чего на свете. Только боль, сокрушительная, пронзительная, мраком застилающая сознание. Славко тоже замер, на мгновение застыл, охваченный колебанием, погибельными сомнениями.
«Убей! Сокруши! – гвоздила кувалдой древняя альвийская ненависть. – Перед тобой враги!»
«Да какие же это враги, – останавливало занесенную руку человеческое начало. – Шуты гороховые…»
«Они опасны, – кричал здравый смысл альва. – Умный не имеет врагов. Живых…»
«Значит, я дурак», – перестал колебаться Славко, тяжело вздохнул, и привычное восприятие мира возвратилось к нему. Стали слышны шум, ругань, проклятья, крики удивления, радости, боли… Народ вскочил с мест: кто рванул к выходу, кто пинал униженных обидчиков, кто перетряхивал мешки в поисках проигранного.
– Ну, Странник, ты даешь…
Славко увидел улыбку Стригуна, живо убрал пояс-меч и тут же услышал голос Остроглазки:
– Хорош копаться, бежим!
Сказано – сделано. Правда, Лось и Атрам чуть-чуть задержались – один завернул в лоскут оставшиеся харчи, другой подхватил драгоценную бирку. Что с бою взято, то свято!
На улице махом пролетели поворот, миновали переулок… и вдруг услышали охрипший голос:
– Эй, любезные, постойте, подождите, пожалуйста! Поговорить бы…
К ним, метя по земле полами широкого плаща, тяжело бежал какой-то человек. Руки впереди, ладони бесхитростно раскрыты – дескать, с миром пришел, оружия не таю.
– Стой, ребята, поговорить-то можно… – вслух сделал вывод Стригун, встал, повернулся к незнакомцу. – Ну? Что еще?
– Меня зовут Даркхет, навигатор Даркхет. – Незнакомец остановился в нескольких шагах, надсадно переводя дух, видно, не привык быстро бегать. Опустив на спину капюшон, показал на отвороте его какой-то хитрый значок. – Я главный рулевой и владелец большемерной сельди «Пучина». Возим грузы, людей иногда…
Это был совершенно седой, бородатый снаг с умными, сразу ясно, много чего видевшими глазами. Поперек левой скулы пролегал аж до уха рваный выпуклый шрам, не портивший, однако, дружелюбной улыбки. В общем, приятный такой змей. Разумный, спокойный…
– Хм, очень приятно… – Стригун кивнул, одними губами улыбнулся и, не отнимая руку от ножа, спросил: – Чем же мы обязаны такой чести?
Говоря так, бдительности он не терял. Сколько раз бывало – развесит уши человек, успокоится… и тут же получает пять вершков острой стали в живот.
– Я ужинал в «Кальмаре», как при случае делаю вот уж двадцать лет, и видел все, что вы учинили, – сказал Даркхет и невесело вздохнул. – Могу сказать, что Кучерявый совсем не тот гражданин, чтобы простить вам Игруна с его подручными и пять тысяч шкаликов. Думаю, вам угрожает опасность.
Репутация Кучерявого, похоже, в разъяснениях не нуждалась. Разбойник, да еще из таких, кого власть покрывает. То есть хуже и не придумаешь.
– И что с того? – подошел Лось, нахмурился. – Тебе-то, любезный, до нас какое дело? Вроде не родня…
Таких вот радетелей, доброхотов, защитников и советчиков со стороны он люто не любил. С виду – отцы родные, а приглядишься… Живущие по заповеди – дай человеку малое, и он отдаст тебе все.
– Да уж точно не родня, – улыбнулся Даркхет, разглядывая круглое курносое лицо Лося, потом уже со злостью проговорил: – Дело в том, что Кучерявый жаден и не желает соблюдать никаких договоров. Оттого всякий, кого он объявит своим врагом, мне родич и друг… У меня есть предложение, касающееся всех вас, но обсудить его я хочу вот с ним. – Он указал на Славку и сделал к нему шаг. – Если хочешь, чтобы твои спутники убрались отсюда целыми и невредимыми, приходи завтра на «Пучину», ее в порту любая гиена знает. И не тяни, после обеда отчалю. Там и поговорим. Ну все, приятно было. Имею честь…
Махнул по-особому рукой, степенно поклонился и проворно исчез, только застучали по камню подкованные сапоги. Ходил Даркхет, как и все моряки, враскачку.
– Вот это я понимаю, сходили подхарчились… – посмотрел ему вслед Стригун, почесал затылок, перевел глаза на упорно молчавшего Славку. – Что скажешь, Странник? Есть такому вера али нет?
Навигатор Даркхет ему не то чтобы не нравился. Бородатый седой снаг был попросту непонятен. Кто, что, зачем, откуда, почему?.. Столько слов произнес, а ведь ничего не сказал.
– Скажу так: время покажет. Завтра будет видно, – задумчиво вздохнул Славко. – Утро, оно вечера мудренее.
На него вдруг неподъемной глыбой навалилась усталость. Чувство было такое, что не из-за стола – из рудника вылез. Только напасти в одиночку не ходят. Болезненно, хоть криком кричи, напомнило о себе правое плечо, то самое, отмеченное. Кто-то медленно, по чуть-чуть, всаживал в него длинную раскаленную иглу. Опостылевшая звезда подергивалась, как нарыв. Набухла, казалась отдельным живым существом, присосавшимся к телу… Хотелось побыстрее добраться до дому, вытянуться на лежанке, забыться, кануть, как в омут. Чтобы ни усталости, ни лишних мыслей, ни горящего от боли плеча…
Однако не тут-то было. В левой нижней большой гостевой царило веселье. Там разудалая компания – Кудяня, Кресяня, Харим и присоединившийся к ним Эрбидей – попивала хлебное вино, хрустела шкварками и то ли пела, то ли голосила, то ли разговаривала ни о чем. Душой застолья был рыжий внук Снула, гораздо менее пьяный, чем остальные.
– А, это вы, друзья, – обрадовался он и приветственно забренчал посудой. – Давайте догоняйте! А то мы уже… Полным ходом…
– А может, вам уже пора сушить весла? – сурово и тоже по-корабельному ответила Остроглазка, нахмурилась и почесала пальцем бровь. – Где рысь?
Пьянства без причины она не любила. Выпить, если с радости, можно и даже нужно, но ничего особо хорошего покуда не произошло. И хитрый Харим ей очень не нравился. Что ему здесь? Раз бутылками звенит, значит что-то надо. Что же?
– А Киса ушла, – захохотали шуршуны, сами собой добрые, веселые, счастливые. – Вина-то, дура, не пьет, ну и ушла…
– Я вам покажу дуру! – рявкнула Остроглазка, но они не услышали.
От скверного после проигрыша настроения не осталось и следа. А что – Красный глаз светит, славный город Подземск покамест стоит, крыша над головой есть… Смотрители, хвататели, живодерня, забой где-то далеко, а граненые стаканчики, полные живительной влаги, – вот они, родимые, рядом, только руку протяни… Жизнь прекрасна и замечательна, а что будет потом – потом и будет.
– Смотреть на вас тошно, вот она и ушла, – вконец обиделась Остроглазка. – В общем, закругляйтесь, хорош! Даром что в тесноте живем, так не хватало еще, чтобы в обиде. Надо не винище жрать, а обустраиваться. Ишь грязь развели… Эй! – Это относилось уже к Лосю. – Что столбом встал? Неси воды. Эх, мужики, толку от вас…
Кончилось тем, что обессилевшего Славку отправили спать; Лось, Стригун, Остроглазка и Соболюшка взялись отскребать пол, а Харим, Атрам, Кудяня и Кресяня с недопитыми бутылками убрались в коридор. А затем на небе погас Змеиный глаз, тускло засветились облака, и настала здешняя ночь, и на ночь-то не похожая…
Утро встречали кто как. Славко – вполне бодрым и здоровым; Лось, Соболюшка, Остроглазка и Стригун – в чистоте, с сознанием хорошо исполненного дела. Атрам, Кресяня и Кудяня поднялись жалкие, бледные, снова ставшие похожими на живых мертвецов. Харим и Снежка по-прежнему не показывались.
– Что надумал, Странник? – спросил Стригун за завтраком. – К навигатору этому в порт пойдешь?
Завтрак был не ахти какой. Хлеб, колбаса, кипяток, однако ели со вкусом. Одной Остроглазке кусок в горло не лез – переживала за рысь.
– Пойду, – кивнул Славко. – Надо же поговорить. Всяко лучше, чем у моря погоды ждать.
– Тогда я с тобой, – обрадовался Стригун. – Мало ли что. Один в поле не воин. А уж в порту!
На душе сразу стало легко и свободно. Как всегда, когда воцаряется ясность. А еще для Стригуна жизнь не жизнь была без опасности и приключений, и вот они, пожалуйста, ждут впереди.
– Ладно, – тоже вроде обрадовалась Остроглазка. – А мы устроим, – она взглянула на Соболюшку, – какую следует стирку. Ты ведь подсобишь, милый? – Она подняла глаза на Лося, взгляд посуровел. – Доешь, и айда за водой. Стирка же!
Стригун и Славко шли узкими улочками, направляясь в порт. Слева и справа открывались лавки и лабазы, грохотали колеса, слышались голоса покупателей и зычные крики зазывал. Привычная утренняя городская суета… Однако что такое настоящая суета, Стригун и Славко поняли, только очутившись в порту. Там, невзирая на раннее время, все пребывало в движении: по-змеиному свивались канаты, причаливали-отваливали суда, натруженно скрипели повозки, в стороне лупили пойманного с поличным воришку… А над всем этим висел, сгущался, становился ощутимо плотным запах моря, запах протухших яиц.
Самым впечатляющим было обилие крыс. И мертвых, и еще живых. Причем живые вели себя странно. Они сплоченными рядами шли по улице, убираясь из порта, и люди невольно отступали с дороги. Зверьки плюхались в воду, карабкались по бортам, струились по швартовочным канатам… Их не пугали ни море, ни каблуки моряков, ни матерые корабельные коты. То, что гнало их с суши в море, было, видно, в сто крат страшней.
– Весело, – оценил обстановку Стригун и, будто старому знакомому, кивнул слепому попрошайке. – Браток, плавучую «Пучину» не видал?
– Греби налево, не ошибешься, – на мгновение прозрел тот и бойко протянул ладонь. – Подайте убогому на пропитание!
– Ты вот у него попроси, – указал Стригун на небесный глаз и тоже оскалил зубы. – Поможет небось.
И они пошли по пирсу в разные стороны: Славко со Стригуном налево, а убогий, опираясь на палку, заковылял направо.
– Подайте, добрые люди, с детства увечному. Благодарю тебя, госпожа. Дай боги счастья тебе, господин… А ну лапу убери, гнида! Кучерявому я уже заслал!..
Пройдоха с палкой не обманул. «Пучина» в самом деле покачивалась у самого края пирса. Место было мрачное, грязное и разрушенное – трухлявые бревна, гнилые канаты, завалы железа и камней. Тут же кособочились какие-то сараи, избушки на курьих ножках, подобие клетей. Даже днем, при свете Змеиного глаза, следовало хорошенько подумать, прежде чем сюда забредать. Зато «Пучина», пришвартованная бортом к пирсу, была сущее загляденье. Чтобы ее оценить по достоинству, даже не требовалось понимать в стальных кораблях. Ладная, чистая, отливающая благородным серебром… И впрямь – исполинская рукотворная рыба, готовая принять в бездонное чрево и грузы, и людей.
– Странно, – прищурился Стригун, нахмурился, покачал головой. – Ни разгрузки, ни погрузки, а у стенки торчать удовольствие не из дешевых. Ох, не нравится это мне!
Действительно, по соседству с «Пучиной» не было видно ни повозок с грузами, ни распорядителей работ, ни обливающихся потом утомленных носильщиков. Только возле сходней стоял вооруженный матрос, мял зубами жевательную смолку и далеко сплевывал в воду. На гладко выбритом усатом лице была написана скука.
– Нравится не нравится, а идти надо, – пожал плечами Славко, – от разговора не убудет. И навряд ли этот навигатор замышляет что плохое, чую, у него какой-то свой интерес… Ну ладно, пошел я. Надеюсь, что не надолго…
– Давай, – бодро подмигнул ему Стригун, отошел в сторонку и принялся наблюдать.
Вот Славко не спеша направился к сходням, вот у него что-то спросил матрос, вот появился вахтенный начальник и пригласил гостя на борт… Протопали по палубе шаги, лязгнула дверь… и снова глушь, вонь, недобрая тишина, угрюмо сплевывающий сквозь зубы матрос.
«Ну ладно, пока вроде порядок…» – успокоил сам себя Стригун, порывисто вздохнул и, ощутив зов природы, скрылся за мусорной кучей. Но едва взялся за гашник, как понял, что успокоился рано. В поясницу кольнуло острие ножа, а над ухом раздался грубый, будто железом по точилу, голос:
– Дернешься – прирежу. А ну, сымай сапоги!
Удивительное дело, но этот голос отбросил Стригуна на несколько лет назад, когда он плавал по лихому Южному морю на одной бедовой ладье. Да уж, было что вспомнить. Одни боги только и знают, как вовсе не остался на дне…
– Родимые! Не погубите! Берите все, только не надо… Ха!
Стригун резко извернулся и, хлестнув обидчика пальцами по глазам, с хрустом выломал ему кисть. Так, что тому сразу стало не до разбоя. Второй нападающий, замешкавшись, получил мыском тяжелого сапога между ног, вскрикнул, согнулся, по-звериному зарычал и осел на колени. Больше на добро Стригуна никто вроде не посягал, и он дал волю любопытству: взял первого разбойничка за горло, с чувством дал под дых, чтобы тот все правильно понимал, и сдернул с головы врага плотный капюшон.
Смотреть оказалось особо не на что. Грубое щетинистое мурло, перебитый нос, не отмеченный добродетелью слезящийся левый глаз. Правый – вообще заплыл щелкой, и за ним перекосило на сторону все лицо. Тем не менее Стригун вгляделся и узнал прежнего дружка. Как бишь звали-то его?..
А пленный разбойничек тем временем тоже признал былого товарища. Да и не только признал – даже имя вспомнил, причем с жуткой улыбкой:
– Стригун, паскуда, ты! Ай, сукин сын! Вот так встреча!
И глаз чуть не выбили, и сапог не отдали, и руку норовят открутить напрочь… а все равно рад. Загадочное дело душа!
– Ну, положим, я, – отпустил вражью глотку Стригун, не удержался, вытер руку о штаны. – До чего ж ты докатился, Косой, гад? Совесть-то есть у тебя? Это ведь не купца-толстосума в честном бою…
А самому подумалось: жизнь человеческая что ледяная горка. Забраться наверх ох как нелегко, а вот вниз скатиться… Да еще если подтолкнут…
– Ты, Стригун, никак в праведники подался, – усмехнулся Косой и повернулся к подельнику, баюкавшему пах. – Оклемался? Холодного чего приложи… Я, вишь, давнего кореша встретил. Надо бы поговорить.
Глянул уходящему в спину, тяжело вздохнул и перевел здоровый глаз на Стригуна.
– Помнишь, как княжеские ладьи нам прижали хвост и пришлось на берег валить? Вот тогда-то я в это дело и впрягся… Ничего хитрого – сверху, через Змеиный лаз, жратву, посконку, табак и баб, отсюда золото, каменья, радужку, по мелочи чего… Так здесь и застрял. Впрочем, не особо горюю, наверху, говорят, хреновы дела. – Он глянул вопросительно на Стригуна. – Ты, случаем, не знаешь, так это или врут?
Чувствовалось, что в змеином царстве ему до смерти надоело.
– Не врут, я сам видел, – ответил Стригун. – Вместо моего дома теперь пустыня. Всю нашу деревню снесло… И похоже, не ее одну… В горах огонь пробудился…
Перед глазами встало все как наяву: море обожженной земли, черные обгорелые камни, чудом сохранившийся Изначальный столб, как символ последней надежды. Потерявший опору, измочаленный стихией, готовый в любой миг упасть…
– Эк же тебя… – Здоровый глаз Косого вспыхнул дружеским участием. – Вот, значит, как ты сюда… Слышь? А может, оно и к лучшему? Надумаешь, давай к нам, надежные люди всегда нужны… Я за тебя ручательство Кучерявому дам, ну а он… – в голосе Косого послышалась разбойничья гордость, – он сила. Мощь! Здесь ему платят все, начиная с начальника порта и кончая распоследним лабазником. Чхал он и на смотрителей, и на хватателей, и на городского старшину… все они у него в доле. Он со своими бабами в бане радужкой моется каждый день!
Последнюю фразу он произнес благочестивым шепотом, прикрыв здоровый глаз. Видно, это был предел его самых сокровенных мечтаний.
– Что скажешь, радужка и бабы – это да. Особенно в бане, – кивнул Стригун. – Лады, подумаю. А где в случае чего тебя искать?
Конечно, искать его он не собирался, просто хотел побыстрее отделаться. И тут Косой удивил его вторично за сегодня.
– Есть на окраине малина одна, – махнул он рукой куда-то на запад. – Называется «Приют моряка». Там все наши и собираются. И сам Кучерявый, и поддужные его, ну и мы, сирые. В подвале, если хочешь знать, та баня с радужкой и с девками и устроена… Размываются в ней, ясно, только верхние – Кучерявый, Рыжий, Игрун… Но и мы не в обиде. Нам тоже хватает и радужки, и девок, и бань… Кстати, – он вдруг рассмеялся, – Игруну теперь не до бань. Вчера кто-то так уделал его, что чуть живой лежит. Доигрался!.. Ну что, корешок, может, пойдем дернем? За встречу, а?
При этом взгляд единственного здорового глаза тихонечко намекал: «Ты только смотри, из виду не пропадай, пока я раны залечиваю. Поквитаемся и за руку, и за глаз, и за неотданные сапоги…»
– Благодарствую, но мне пока башку туманить не резон. Дела, – с притворным сожалением улыбнулся Стригун. – В другой раз. «Приют моряка», говоришь? Теперь не забуду. Коли все будет ладно, на следующей неделе подгребу, с песнями, с плясками. А уж там…
У Стригуна был дар. Он так складно врал, так чистосердечно и дружески глядел в единственный зрячий глаз, что Косой поверил ему.
– Тогда жду, – обрадовался он. – Как буркало погаснет, подгребай.
Дружески кивнул и вразвалочку пошел прочь. Крепкая фигура скоро исчезла за кучей горелой рвани.
«Радужкой в бане? – посмотрел ему вслед Стригун. – С девками?..»
Наконец стало ясно, кто таков на самом деле внук Барыги Снула, чем он, гад, дышит и каков его коварный план. Из «Приюта моряка» нужно было уносить ноги. И чем быстрее, тем лучше.
«Беги в гостиницу, предупреждай своих! – истошно взывал внутренний голос. – Пока поздно не стало!»
Стригун не двигался с места. Ждал Славку. Крепко сцепив зубы, прерывисто дыша, изнывая от желания немедленно мчаться то ли в «Приют моряка», то ли по сходням «Пучины»…

А со Славкой после расставания со Стригуном случилось вот что.
– Поздорову ли? – подошел он к караульному матросу, улыбнулся, честно глядя в глаза. – Мне бы к навигатору Даркхету. Он меня ждет.
– Говоришь, к навигатору? – не ответив на приветствие, буркнул матрос. – Сейчас начальника позову. – И, загораживая Славке проход, трижды подал сигнал висящим на цепочке свистком. – А ты здесь постой!
Пришлось подождать. Не сразу появился суровый начальник, оценивающе посмотрел на Славку, коротко спросил, что к чему, отмахнул рукой:
– Будет доложено, жди.
И вновь появился прямо-таки в мгновение ока, как будто вовсе не уходил.
– Милости прошу на борт. Навигатор ждет. – Сделал знак матросу, чтобы пропустил, приветливо кивнул и поманил Славку за собой. – Сюда.
Идти пришлось по железной палубе, затем в круглую дверь, потом по узкой, с поручнями лестнице, ведущей отвесно вниз… Снаружи «селедка» выглядела необъятной, но внутри было особо не развернуться. Дальнейший путь пролегал в узком коридоре, по сторонам виднелись какие-то трубы, железяки, мудреные стеклянные диковины. Мало того что тесно, было еще и сумрачно, света едва хватало, чтобы не расшибить лоб. Однако все коренным образом изменилось, когда дежурный, постучав, открыл очередную дверь. За ней была уютная, ярко освещенная горница с добротной мебелью, зеркальным полом и выгнутыми наружу стенами, обшитыми деревом. У стола с резными ножками стоял навигатор Даркхет, что-то помешивая ложечкой в котелке на невиданной, без открытого огня, жаровне.
– Рад видеть моего юного друга. – Он вытащил из варева ложку, подул, испробовал вкус. – Садись же, – и указал на роскошное, покрытое инкрустациями полукресло. – А ты, – это уже относилось к дежурному, – можешь идти. Свободен.
Мягко клацнув замком, захлопнулась дверь. Вздохнули пружины полукресла, ложечка с бульканьем вернулась в котел… Даркхет обошел горенку, помолчал, затем мотнул головой в сторону жаровни:
– Знаешь ли ты, мой юный друг, что это такое? – Еще помолчал, глядя на Славку, дружески улыбнулся. – Впрочем, откуда тебе знать. Ты ведь здесь недавно. Так вот, это напиток из корней молодого пустоцвета гоф, лакомство и лекарство. Бодрит сердце, дарует ясность мыслям… и никакой головной боли наутро. Жаль только, растет пустоцвет лишь на третьем уровне, у нас его попробуй достань… – Он вздохнул, пригладил волосы и прищурил умные глаза, отчего те стали похожи на лезвия бритв. – Так вот, о третьем уровне… Ты, я полагаю, не очень представляешь себе устройство этого мира?
Он не спрашивал, он утверждал.
– Ты прав, я здесь недавно, – улыбнулся в ответ Славко. – Можешь – расскажи.
Улыбался он через силу, ибо ничего не понимал. Одно было ясно: навигатору от него что-то нужно.
– На самом деле ничего особенно сложного, – снова попробовал варево Даркхет, одобрительно чмокнул, тяжелой поварешкой принялся разливать напиток по чашкам. – Раскрыть все достоинства благородного растения гоф, на мой скромный взгляд, куда сложнее… Вот, угощайся, прошу. Для добавки – мед, имбирь, зеленый перец, патока, топленое молоко…
Чашка была вместительная, литого золота. Под стать добротной обстановке. Чувствовалось, навигатор Даркхет во всем любил надежность и определенность.
– Благодарствую. Вкусно. – Славко отхлебнул тягучее лакомство, помедлил, прислушиваясь к ощущениям, и, не почувствовав ничего особенного, сказал: – Так ты о мироустройстве… Продолжай, прошу, я готов слушать.
– Мироустройство… Да, да, – немного странно глянул на него Даркхет, задумчиво вздохнул, опять пригладил волосы. – Как я и говорил, все здесь довольно просто…
Он как будто ждал подсказки, продолжать рассказ или нет. Потом довольно усмехнулся, кивнул с видимым облегчением и, приложившись к своей чаше, поставил ее на стол.
– В нашем подземном мире существуют три уровня обитания. Есть еще, говорят, и четвертый, строящийся, но сейчас речь не о нем. На первом уровне, как ты сам видел, – грязь, смешение племен, неуправляемое общение с верхним миром. Сущий проходной двор. На втором уровне все не так. Попасть туда непросто, а живут там в большинстве только чистые коренные снаги. Там и расщепляют огненный камень, покоряют Силу, творят механические чудеса. Например, железное сердце моей «селедки» выковано именно там… Что касается третьего уровня, – Даркхет даже голос понизил, – всей правды о нем не знает никто. Только и известно, что там в своем великолепном дворце обитают наши правители, Верховные Снаги, а рядом с ними – Прозревшие, маги, жрецы, бдят, не смыкая глаз, готовятся к войне Ползущие-в-Ночи. Там же находится забой, живодерня и еще многое из того, о чем простецам не следует знать… Вот так, мой юный друг. – Навигатор посмотрел на Славку, почесал за ухом, кивнул. – Если же подробнее… Сейчас нами правит Великая Змея Варналена, сменившая своего родного брата, который в свою очередь забрал престол у отца. Вот она, защитница наша! – И Даркхет указал на стену, где висел внушительный, от пола до потолка, в резном окладе портрет.
Великая Змея Варналена, если верить парсуне, была статной молодящейся снагиней с красивым лицом и стройной фигурой. В одной руке она держала кинжал, в другой черную лилию, на пухлых губах розой расцветала улыбка. Если не знать, и не скажешь никогда, что змея.
– Занятно, конечно, – отвел взгляд от портрета Славко. Допил вкусный отвар, поставил чашку и заглянул Даркхету в глаза. – Только зачем мне все это знать? Мы люди маленькие, что нам до великих змеев и их великих дел?
– Терпение, мой юный друг, терпение, еще немного, и ты все поймешь. – Даркхет смотрел очень пристально. – Надеюсь, тебе не надо объяснять, что по своей воле власти не отдают и наше славное отечество вовсе не исключение? Мы пережили три междоусобные войны, три Великие Свары, пока наконец на трон не взошла Варналена. Жестокие сражения длились три года, затронув все уровни. Наконец на втором в нарушение всех правил применили страшное оружие. Красный туман… Он же «кровавая смерть»… – Даркхета аж передернуло. – Вдохнешь – и внутренности превращаются в кровавые ошметки. С той поры на втором уровне есть место, куда снагам и людям путь заказан. Всем, кто несет в жилах хоть каплю человеческой или змеиной крови, там не выжить. Да, – повторил он, – ты не ослышался: людям и змеям. Но не альвам. Кто такие альвы? Уверен, тебе это известно.
Взгляд его был словно разящий клинок.
– И это тоже очень занятно, – сказал ему Славко. – Но какое отношение все это имеет ко мне?
Он уже примерно понял, откуда дул ветер, но решил до поры прикинуться дурачком. С дурака, известно, взятки гладки…
– Имеет, имеет, – улыбнулся Даркхет. – Потому что ты у нас альв. Самый что ни есть настоящий.
– Альв? – тоже улыбнулся Славко. – А ты не ошибаешься, навигатор Даркхет?
Вот теперь все встало на свои места. Сделалось ясно, зачем Даркхет зазвал его сюда, почему не сдал за солидную награду смотрителям, с чего все эти разговоры под горячий гоф…
– Ошибаюсь? Это, мой юный друг, вряд ли, – покачал головой Даркхет и показал толстый, с большим рубином перстень на мизинце. – Еще совсем недавно под этим камнем ждал своего часа блестящий белый порошок… Сейчас он в твоем желудке. А ты этого даже не замечаешь, хотя снаг или человек был бы уже мертв. Я говорю о «пробном яде», древнейшем средстве для выявления альвов. Судя по тому, что тебя даже не затошнило, звезда на твоем правом плече напоминает цветом желток. Так что, мой юный друг, – Даркхет уперся взглядом Славке в глаза, – у тебя есть два пути. Один – помочь мне и затем вместе с твоими друзьями выйти наверх, в свой мир. Другой путь – угодить в лапы моих державных сородичей. Ты даже не представляешь, что они делают с вашим братом в разделочной… Врага нужно хорошо знать! Вот они и изучают не спеша каждый его лоскуток…
– Есть и третий путь. – Славко выдернул из пояса меч. – Чтобы устроить разделочную, не обязательно куда-то спускаться. Что ты говорил насчет лоскутков?
Он, вообще-то, не собирался устраивать бойню, просто хотел перевести дух. Больно уж много разного обрушилось на него, да все сразу.
– А смысл? – Даркхет даже не изменился в лице, лишь с сожалением вздохнул. – Ты даже не сможешь выйти отсюда, здесь очень непростая дверь. Я уж молчу о том, что убийство невинного не прибавит тебе хиу… – Он посмотрел в непонимающее лицо Славки, быстро улыбнулся, с назиданием кивнул. – Так мы называем чувство близости к Высшему. У вас, альвов, наверняка есть нечто подобное. Ибо Высшее едино, различны лишь пути служения ему.
Ох, непрост и непонятен был навигатор Даркхет… Чувствовалось, однако, и чувствовалось безошибочно, что не всегда мотало его по морям. Не всегда он заурядным навигатором был…
– Ладно, погорячился, не прав, – сказал Славко и решительно, не убирая меча, спросил: – Что требуется от меня? Что нужно делать?
Впрочем, ответ напрашивался сам.
– Ничего особенного, – ответил Даркхет. – Надо сходить в запретное место и кое-что принести. Все подробности тебе расскажут завтра, если ко времени закрытия Глаза придешь на Драконью площадь, к памятнику Воинам Великого Змея… Обещаю: после выполнения уговора я доставлю тебя и твоих друзей наверх, в ваш мир, ибо здешние моря напрямую связаны с вашими. Если же передумаешь и не явишься, забудь и меня, и мою посудину, и сегодняшний разговор. Да не бойся, я не буду убивать тебя или смотрителям отдавать. Чего ради? Останешься здесь – рано или поздно погибнешь все равно. Итак, ты меня выслушал… Ступай.
Клацнула, открывшись сама по себе, входная дверь, вошел давешний осанистый дежурный… Скоро Славко сошел обратно на сушу – по шатким доскам сходней, мимо скучающего караульного.
– Как ты, Странник? – подбежал Стригун. – Живой, и то хорошо!.. Что было-то?
– Долго рассказывать. Да и не на ходу, – быстро глянул по сторонам Славко и решительно направился прочь. – А что хорошего у тебя?
Спросил просто так, лишь бы Стригуна не обидеть. Все мысли были заняты разговором с Даркхетом. О боги, как поступить?
– Хорошего? Чем дальше, тем хреновей! – обрадовал его Стригун и вывалил новости.
Стало ясно: надо валить, и подальше. Первым делом – из гостиницы, ну а если по большому счету – наверх. Убираться из-под земли. И как можно быстрее, пока ноги не оторвали.
– Вот оно, значит, как, – медленно проговорил Славко. – И чем мы так богов рассердили? Хотя… что ни делается, к лучшему…
Воистину, к лучшему: от его сомнений и колебаний не осталось и следа. Да, надо убираться отсюда. Но вначале – сходить на второй уровень, в запретное место, где выпал красный туман…
Так, за разговорами, они даже и не заметили, как добрались в гостиницу, к которой, если подумать, им бы не следовало подходить и на полет стрелы.
В большой левой гостевой было необыкновенно чисто. И в то же время – весьма невесело. Посреди комнаты стояла Остроглазка. Упершись руками в бока, она держала громкую речь. Ей было плевать, нежить ты или кто, эрбидей или снаг, а все одно – мужик, да непутевый, стыдобища ленивая, залившая неизвестно с какой радости бесстыжие зенки… Такого мужика – лопатой по хребту, по загривку и пониже спины. И не раз, и не два, и не три…
Кудяня скорбно внимал, Кресяня силился заискивающе улыбнуться, один Атрам все порывался возразить, но слова молвить ему не давали. Лось, прекрасно знавший норовок Остроглазки, тихонько мыл окно.
– Ну вот, – бурчал он еле слышно, – дожили, что и выпить нельзя. А что еще в этом гадюшнике делать? Эх, жизнь…
Бурчать бурчал, но сам отлично понимал: пьяный себе не хозяин, поди на него положись. Да еще в далекой стране, среди чужих, причем не людей даже, а змеев двуногих! Ему было жаль Остроглазку. Ишь переживает, мучается, Снежки-то ведь до сих пор нет как нет…
– А Харима вашего вообще поганой метлой, – выдохлась Остроглазка. – Вас, дураков, в лежку упоил, а сам на своих ногах ушел. Ох и неспроста!..
– Так я и говорю, Харим-то вчера… – вновь начал Атрам.
Но договорить ему опять не дали – отворилась дверь, пожаловали Славко со Стригуном. Оба хмурые, точно с поля боя вернулись.
– Так, – поглядел на них Лось и швырнул тряпку на подоконник. – Рассказывайте, братцы.
Славко сел, усмехнулся и начал рассказывать, как побывал в гостях у Даркхета. И про отраву, и про красный туман, и про предложение пойти туда, не знаю куда, принести то, незнамо что. Затем Стригун поведал о том, что узнал от Косого. Про гостиницу-малину, про Кучерявого главаря, про рыжего внучка Барыги Снула, его правую руку. Складно поведал, ничего не утаивая.
Кто бы знал, что обоих рассказчиков переплюнет Атрам…
– Так вот я и говорю, что вчера Харим-то, – снова начал он и уже без помех поведал свое.
Вчера Харим, оказывается, проявил невиданную щедрость – явился с тремя бутылками хорошего хлебного вина, щедро наливал и вообще вел себя точно родственник. А когда жадноватые на дармовщинку шуршуны задремали – предложил ему, Атраму, выгодное и верное дело. Во-первых, сдать смотрителям и Славку, и Кресяню, и Кудяню, а награду поделить пополам. Во-вторых, прибрать к рукам и торговлю Барыги Снула, и хозяйство Духа-с-Бугра, это будет легко, поскольку обоих заберут как пособников и укрывателей. В-третьих, и это главное, выкрасть красавицу Соболюшку и отдать на посрамление главарю Кучерявому. Тот до гладких баб сам не свой, а значит, Атрама и радужкой отблагодарит, и в шайку возьмет, и вообще. У него под крылом – что у Великого Змея за пазухой. Если не лучше…
– Значит, мужиков на расправу, а Соболюшку Кучерявому на позор? – как-то слишком спокойно спросил Стригун, когда Атрам замолчал. – И когда он все это думает провернуть?
На него было страшно смотреть. На первый взгляд ничего вроде не изменилось. Все тот же рубаха-парень Стригун, но чувствовалось – убьет.
– Да вроде обмолвился, что тянуть незачем, сегодня вечером и придет, – поежился под его взглядом Атрам. – Принесет какое-то особенное вино, дурманным зельем ожененное… Все уснут, тогда и дело пойдет. Кого смотрителям, кого в мешок, ну а прочих… – Атрам сглотнул, – острым ножичком по шее. У них верзила один есть, говорят, по этой части дока… А после – в речку по частям, из погреба давно ходы прокопаны. Поди дознайся кто, что… Да и нужно оно кому, искать-то…
«Жаль, я этому доке только ум за разум загнал. Надо было еще и шею свернуть. А впрочем…»
Славко тронул пояс-меч и спокойно спросил:
– Много ли радужки за мою голову посулили?
– Да я и знать не хочу! – обиженно вскинул руки Атрам. – Чем меньше знаешь, тем дольше живешь!.. И еще… – Он криво усмехнулся, привстал и протянул что-то, зажатое в волосатом кулаке. – Вот, владей… – Он медленно разжал цепкие короткие пальцы. – Чужого нам не надо. Своего уж как-нибудь хватит…
При этом глаза внятно говорили – о бог, где оно, свое-то? Сгинуло, пропало. И что, спрашивается, скажет Рыжий Дмуль?
– Пятитысячная? – оживился Кудяня, глянул с интересом и погрустнел. – Хорошая штука, только не про нас…
– В Главной разливной просто так не отоварят, – пояснил Кресяня. – Обязательно спросят бирку, да не просто спросят, проверят… – Вздохнул и привычно добавил: – Можно кого-нибудь поискать, чтобы слил за полдоли, но это дело удачи, обманет не обманет…
– Да ладно вам о деньгах! – возмутился Лось. И повернулся к Славке. – Ты, Странник, что делать-то будешь? Неужто пойдешь?
Идти неизвестно зачем, да в какой-то смертельный туман, выглядело полным безрассудством и само по себе, а тут еще и Даркхет – возьмет да обманет. Все здесь обмануть норовят. Гады, нелюди, змеи подколодные. Никакой веры им нет!
– Да ладно, зараза авось не пристанет. – Славко решительно выпрямился. – Думается, навигатор врет, но не во всем. Еще думается, что никакой он не навигатор, только дела нам до этого нет. Главное, чтобы насчет нас слово сдержал.
– Дела! – только и сказал Лось и спросил, обращаясь сразу ко всем: – А с Харимом, безобразником, как поступим? – И посмотрел, ища ответа, на Атрама.
Тот пожал плечами:
– А что тут думать особо? Пока он жив, покойной жизни не будет ни Духу-с-Бугра, ни Барыге Снулу, хоть тот ему вроде и дед. И нам, и другим кому… У него нет ни бога, ни души, ни веры, ни совести, он не родня мне, а посрамление нашей крови. Самого его по частям в речку!.. А потом ждать – вдруг у Странника все получится…
– Ты только о Снежке забыл, – перебила Остроглазка и утерла глаза. – Я без нее с места не двинусь. Где ее потом искать? Да Харим волоска ее не стоит…
– Снежка нас потом не найдет, – угрюмо, ни к кому не обращаясь, пробормотал Лось. – Без нее нам отсюда ходу нет…
Боги, похоже, услышали.
Открылась дверь, и вошла, пошатываясь, Снежка. Нет, не израненная в бою, не истекающая кровью. Просто – томная, размякшая, не вошла – втекла. На шее блестела невиданной красоты цепь, шкура была измарана чужой кровью, в зубах она держала кожаный мешочек. А чем от нее пахло!..
– Боги! – всплеснула руками Остроглазка, еще не поняв, радоваться или горевать. – За что?
В таком непотребном виде она видела свою питомицу впервые.
– Вот все и решилось, – обрадовался Стригун. – Теперь пусть рыжий является!
– Ага, ждем, – подтвердил Лось. – Будет ему крыло…
– Всем… э… привет, – кое-как выдавила Снежка. Выплюнула мешок и, невнятно мурлыча, ткнулась носом Остроглазке в живот. – Ну то есть да… виновата. Ты, хозяюшка, не серчай… Пир у нас был… Обмывали… п-победу…
Икнула и поплелась в свой уголок. Передние лапы ступали более-менее прямо, задние заплетались и падали. Все же дошла и плюхнулась кулем. Попробовала говорить…
Рассказать ей, видят боги, ох и было о чем.
В крысином царстве случился очередной переполох. Вдовствующая королевна и разбойный царь заключили брачный союз и сообща обрушились на дядю королевны, безо всякого на то права державшего порт. Естественно, без Снежки не обошлось. Теперь она числилась почетной крысой, была пожалована драгоценной цепочкой и кое-чем в кожаном мешочке.
– Ух ты! – в один голос воскликнули шуршуны, когда из мешочка вытряхнули содержимое. – За всю жизнь не выпить!
Внутри лежал с десяток небольших, радужно отсвечивающих пластинок. Одна овальная, точно огурец, другие круглые, с отверстиями посередине, как у баранок. У каждой на зеркальной поверхности – вдавленные значки.
– Ай да Кисонька, – совладал наконец с изумлением Кудяня, ошалело покачал головой и осторожно, еще не веря глазам, взял «огурец». – Вот это я понимаю!
В мутных со вчерашнего глазах шуршуна застыло благоговение.
– Да я-то что… Вот крысы, они да. Сила, – уже сонным голосом отозвалась из своего угла Снежка. – Ты только посмотри, чье на бирках клеймо. Самого Главного смотрителя… А все почему? А потому… – Снежка прикрыла глаза, – что все зерновые закрома в Подземске его… Не поставит клеймо – будут крысиными. Главный смотритель, он же не полный дурак…
Спустя некоторое время Кудяня с Кресяней вспомнили наконец про остальных непосвященных и почему-то шепотом начали объяснять, что к чему. В Снежкином обмусоленном мешке лежали бессрочные бирки для проживания и передвижения по всей территории первого яруса. Зеркальные бублики, не имеющие цены. Мало того, рысь с помощью крыс умудрилась еще достать «огурец» стоимостью аж в сто тысяч шкаликов. Это была так называемая золотая бирка. Подобной владели лишь очень состоятельные змеи. Игрун с его замашками казался теперь жалким оборванцем. Зато будущее прямо на глазах обретало яркие краски.
– Ну, хвала богам, теперь все в порядке, – вслух возрадовался Лось и взмахнул кулаком. – Накажем рыжего гада и унесем ноги. Я правильно говорю?..

Харим заявился, как и обещал, поздно вечером, когда уже погас на небе Глаз. В коридоре послышались шаги, нагло, без стука, отворилась дверь, и в проеме встал улыбающийся предатель.
– Привет, товарищи-друзья, – сказал он. – Надеюсь, все живы-здоровы?
– И тебе не хворать, – дружно отвечали ему. – Не стой столбом в дверях, заходи.
– Благодарствую. – Харим вошел, зыркнул глазами по сторонам, поклонился. – Мир дому сему.
К груди он прижимал пузатую бутылку. Похоже, с тем самым «особенным» вином. Вот выпрямился, улыбнулся, поставил дар на стол…
– Что ж, давайте выпьем, друзья! За все хорошее, за встречу…
Рассчитанно, в четверть силы, Лось опустил ему на голову кулак, и Харим на некоторое время погрузился в темноту. Пробуждение оказалось ужасным. В голове словно ковырялись раскаленной иглой, кишки просились наружу, перед глазами висела пелена. Он пошевелился и обнаружил, что руки у него были связаны, на шее петля, а сам он лежит навзничь с ногами, раскинутыми по сторонам.
Хотелось съежиться, пряча пах, подогнуть к груди колени… но крепко, так что и не пошевелиться, держали Харима сильные руки. А резкий, со стальным нажимом голос, словно ударив, спросил:
– Вино в бутылке «жененое»? Говори!
– Нет, нет, нет, нет! – поспешно, еще надеясь на чудо, отозвался Харим. – Я могу доказать. Я сам выпью его…
Только сейчас он сообразил, что разговаривает с ним Стригун. Но, о боги, каким голосом! Страшным, словно удар клинка. Что будет, если он словами не ограничится?
– Хорошо, гад, но только пить будешь из горлышка, – скверно усмехнулся Стригун, увидел ужас в расширившихся глазах и пальцем указал на бутылку. – Она, понимаете, у него с секретом. Само вино как вино, а вот горлышко смазано зельем, причем лишь с одной стороны. Чтобы наливать кому чистое вино, а кому… – Он сцепил зубы, вытащил нож и приставил лезвие Хариму к ширинке. – А ну выкладывай, что хотел. Насчет своего деда Духа-с-Бугра, Славки, Кресяни, Кудяни… О Соболюшке смотри не забудь… Будешь молчать – начну тебя резать. – И Стригун, вонзив нож на полпальца, стал медленно разворачивать его в ране. – Вот так.
В ответ раздался громкий крик, потом проклятья, жалобные стоны… и наконец пополам со слезами – правдивый рассказ. Да, Атрам ничего не перепутал и не приврал. Харим действительно подбивал его на бесчестное дело: предать Соболюшку на позор, а мужчин – на муки и смерть.
– Ну от него и воняет, – высказалась за всех Остроглазка.
Остальные промолчали, только глухо зарычала рысь да Стригун опять двинул ножом.
– Тут наверняка есть потайной ход… Где? Ты должен знать!
Сам он только сейчас осознавал весь ужас чудом не случившегося. Не окажись эрбидей человеком – даже помыслить страшно, что бы произошло. Замешанное на зелье вино… глубокий морок-дурман, а потом… Бесчестная гибель для него и для Лося, постыдный конец для остальных, беспомощная Соболюшка в лапах у Кучерявого. Его Соболюшка…
– Да, да, я знаю! В конце коридора… дверь… – Харим захлебывался и стонал. – Я покажу… Только меня… пожалуйста… не надо…
– Веди. – Стригун одним движением сдернул его со стола, рывком поставил на ноги и приласкал коленом под дых. – Это тебе на дорожку. Веди, говорю!
А чтобы в дороге не возникло никаких осложнений, просунул нож Хариму между ног. Тот и пошел на цыпочках, мелкими шажками, словно оседлав против своей воли клинок… Когда не разогнуться, дышать нечем и под тобой острая сталь, лучше делать то, что велят…
В конце коридора обнаружилась обшарпанная дверь. За ней – ступеньки, полутемный подклет, захламленный проход и еще одна дверь. Лязгнул засов, взвизгнули петли, и в лицо повеяло воздухом. Ход вывел их на берег реки, где был устроен хозяйственный двор. Как и все кругом, запущенный и грязный: рассохшиеся бочки, какие-то короба, потрескавшиеся доски и дранка навалом. Все такое, что, по сути, не нужно, но и выкинуть жалко.
А в речке, в мутной воде, происходило некое движение. Там жили, резвились, бегали кругами зеленые огоньки.
– Это что? – присмотрелся Стригун, ткнул Харима локтем и негромко спросил: – Что за красота тут у вас? Рассказывай. – Кольнул ножом, подвел Харима на самый край берега, поставил над отвесным обрывом. – Ну?
Сам он уже более-менее представлял, что за живые изумруды танцевали в речной глубине, но хотел ошибиться.
– Это… – Харим замялся, но, почувствовав, как ожил нож, охнул и сказал: – Зандаранские сомы. Которые жрут все. Кучерявый велел приманить, прикормить… Чтобы никаких следов…
Он вдруг громко всхлипнул, обернулся и посмотрел на Атрама:
– Ну почему, брат, почему? Мы же с тобой… одной крови…
Ни злобы, ни ненависти, ни жажды мести не было в хриплом его голосе, лишь вселенское непонимание. Отказаться от всего… а чего ради? Вернее, ради кого? Ради каких-то чужаков из верхнего мира, троих уродов и старого зануды, которому давно в могилу пора? Упустить счастье, которое само в руки валилось?..
– Ты мне не брат, и твоя радужка пополам с кровью мне не нужна, – твердо отозвался Атрам. – Ты и знать не хочешь, что бог наверху и всю правду видит. И безвинной крови на руках он никогда не простит. А я об этом забывать не приучен…
– Ну ты, в бога своего душу мать, и дурак, – неожиданно успокоился Харим. Потом выругался сквозь зубы и с вызовом сказал: – Что застыл-то, ты, который Стригун? Может, теперь отпустишь меня?
По всему чувствовалось, что на чудо он уже не надеялся.
– Отпущу, – ответил Стригун, убрал нож и толкнул Харима в спину ладонью. – Ступай себе.
Раздался короткий крик, где-то внизу плеснула вода… Блуждающие огни перестали кружиться и дружно устремились под кручу.
– Пошли отсюда, – вздрогнула Остроглазка.
Уходили молча. Разговаривать не хотелось. Смотреть друг другу в глаза – тоже. Убивать, даже такую продажную душу, не просто… А ноги несли их через ветхий мосток, вдоль грязного берега, мимо угрюмых домов, по узким спинам мостовых… Все дальше и дальше от «Приюта моряка», логова Кучерявого и места лютой гибели Харима.
Наконец темный переулок вывел их на широкую улицу, под желтый свет фонарей… и жизнь сразу напомнила о себе. Снежка потянула носом воздух, оскалилась и глухо прорычала:
– Ну вот… Соскучиться не успели!
По улице прямо на них шагали смотрители. Да не простой наряд – сдвоенный. Усиленный самоходной повозкой, катившейся впереди. Следом шли грозные водящие, натасканные хвататели… И конечно, жуткие патрульные гиены.
Встреча с этим олицетворением власти ничего хорошего не сулила. Гиены разом оскалились, поводыри натянули поводки, а старший водящий с пикой на плече взмахнул рукой, точно полководец перед сражением:
– Всем стоять! Кто такие? Куда шли?
Однако стоило ему увидеть, как играют на свету те самые бирки, и воздетая рука вернулась к бедру.
– Прошу извинить… Служба. – И тут же, обернувшись к своим, водящий вновь обратился в полководца: – Ложная тревога! Это те, кого мы бережем! Забота! Внимание! Почтение!
– Доверие и открытость! – дружно выдохнули хвататели, а одна из гиен за то, что не закрыла вовремя пасть, схлопотала поводком по хребту. Не сильно, просто чтобы уважаемые господа не держали обиды.
Загрохотала повозка, смотрители ускорили шаг и пропали за поворотом.
Кудяня и Кресяня тихо выругались им вслед, Атрам с презрением плюнул, а Остроглазка прижала к себе рысь:
– Умница моя, если бы не ты…
– Это знак нам: пора убираться, – рассудил Славко и выпустил рукоять меча. – Ночь на дворе. И бирки наши от Кучерявого не оборона…
– Верно, – поддержал Лось. – Надо забиваться под крышу. Вон там вывеска вроде… Постоялый двор!
Грешно сказать, но он больше думал не о ночлеге – о позднем ужине. Даже воспоминание о зеленых огоньках в речных волнах не могло отвести его от мыслей о еде. Если из-за каждого убитого врага переставать есть, можно в конце концов с голоду помереть!
Лось не ошибся – на древнем, вросшем в землю доме кособочилась вывеска. Только это оказался не постоялый двор, а грязная, заплеванная ночлежка.
Злющая змея-хозяйка потребовала за ночлег восьмушку шкалика, содрала еще четверть за соизволение впустить Снежку и предложила на ужин похлебку. А также девочек, мальчиков, зелий, грибочков… Все, что угодно, для дорогих гостей, на любой вкус и любому по средствам.
– Нам и наших девочек хватает, – отрезал Лось.
Горячая похлебка и мясо с овощами были съедены в молчании. Зато позднее, когда следовало бы угомониться на лежанках, начался разговор о том, как быть-жить дальше. Одному Славке все было ясно. А вот остальным где и как жить, дожидаясь его благополучного возвращения? Кучерявый ведь не простит ни Игруна, ни Харима, а пуще того потери лица – будет искать. А найдет, не посмотрит ни на бирки, ни на печати на них. Так что лучше пока что убраться подальше. Но куда?..
Ответа не нашли и понемногу стали засыпать. Кто-то просто провалился в темноту, кто-то тревожно ворочался до утра. Славко, например, всю ночь смотрел, как на плече его растет, наливается соками и в конце концов распускается чудесный цветок. Корни его незримо оплетали все тело, от аромата шла кругом голова, а лепестки с любовью обнимали душу и рождали в сердце неизъяснимые слова. Наконец их смысл стал понятен: «Проснись! Да проснись же!»
Славко послушался. Открыл глаза, одним движением поднялся с лежанки… и от удивления на миг застыл – не узнал собственного тела. Оно стало необыкновенно легким, упругим и гибким, в то же время наполнилось необоримой силой. Сила эта заключалась не в мышцах, не в костях, она проистекала от движения невидимых токов. Чтобы управлять ею, не нужно было напрягаться или особым образом дышать. Пожелай – и она явится. А еще Славко чувствовал что-то непривычное возле ключицы. Не то покалывание, не то легкое жжение, как от укуса муравья.
«Ну вот, опять», – огорчился он, спустил с плеча рубаху… и оторопел: звезда на его теле заметно припухла и испускала оранжево-желтый свет, удивительно уютный и теплый. Она казалась живым, разумным, самостоятельным существом, которое хотелось приласкать. «Ишь чудеса, в темноте читать можно», – погладил звезду Славко, хотел рассмотреть поподробней, но тут начал просыпаться остальной народ, так что пришлось рубаху оправить, дабы внимания к себе не привлекать. Зато Кресяня, едва открыв глаза и даже не спустив корявые ступни на пол, громко провозгласил:
– Вы как хотите, а лучшего места, чем «Радужные кущи», нам не найти!
Голос его спросонья был хриплым и страшным, но звучал торжеством. Казалось, шуршун отыскал колодец в пустыне, где вместо обычной воды – радужка.
– «Радужные кущи»? – посмотрел на него полусонно Кудяня, сел на лежанке, покачал лысой головой. – А ведь верно говорит! Ну, брат! Ума палата!
Как вскоре выяснилось, «Радужные кущи» были парком, разбитым в окрестностях Подземска. Там в стародавние времена находилась резиденция аж самого Верховного Наместника Великого Снага. Причем находилась не случайно – именно в этом месте, нагреваясь от жара земли, радужка в виде пара выходила на поверхность по разлому из глубины, создавая неповторимые, крайне полезные для здоровья условия обитания. Несколько веков только высшая знать наслаждалась этим чудом природы, однако нынче, когда после последней Большой Свары денежные дела пошли неважно, а Верховный Наместник предпочел дом-крепость с усиленной охраной, было решено отдать чудо-парк на откуп. Откупщик и устроил здесь постоялый двор с прислугой и развлечениями. На очень толстый кошелек, разумеется.
– Смотрители туда вообще не суются, да и Кучерявому откупщик этот не по зубам, – натягивая поношенные сапоги, докончил Кудяня. – Вот только цены… Хотя… – Он закатил глаза и принялся молча шевелить губами, загибая на руках пальцы, после чего объявил: – Недели на две вроде бы должно хватить. К тому времени, надо полагать, и Странник вернется…
Да уж, полагать надо.
Что касается цен, Снежка гордо промурлыкала из своего уголка:
– Надо будет – крысы подкинут. Без меня им еще долго не обойтись…
Как и сулил Кудяня, по дороге в «Радужные кущи» заблудиться оказалось просто невозможно. Действительно, стоило обогнуть Главный дом хватателей и выйти к зданию Верховной гильдии, как на распахнутых дверях обнаружилась яркая, издали различимая вывеска на добротных воротах: «Здесь начинаются райские кущи». Тут же стояла самоходная повозка, украшенная изображениями невиданных цветов.
– Дальше все просто, – вздохнул Кудяня, переглянулся с Кресяней, и оба остановились. – Зайдете внутрь, сольете радужку и покатите с песнями… Повозка сама потом остановится.
– А вы? – всем телом развернулся к ним Лось, васильковые глаза потемнели: он начал кое-что понимать, и то, что он вроде бы понял, казалось ему очень несправедливым. – Разве не с нами?
Странное дело, но за эти дни он успел привязаться к шуршунам. Уроды? Да, и что – ведь не сами себя изуродовали. Отступники? Так это смотря от чего отступать. Зато не гнилыми, не подлыми себя оказали. Нежить, а спину прикроют еще как надежно. Свои! А от своих отступаться Лось не привык.
– Нет, братцы, нам с вами дальше не по пути, – вздохнул Кудяня. – Вас подведем и сами сгорим. Много ли ты встретил здесь нашего брата? – Он посмотрел, улыбаясь, на Лося, только улыбка получилась совсем невеселой. – Вот то-то и оно, что не видел. Кроме нас с Кресяней. Все в лазах да пещерах сидят. Кроме законных вольняшек… В общем… – он снял с шеи бирку, взвесил на руке, с поклоном передал Остроглазке, – спасибо за дружбу, за ласку, за привет… а ты, Киса, – он смешно шмыгнул носом, посмотрел на Снежку, – ты уж нам шкалики проигранные прости, особо-то не серчай. Может, еще свидимся, тогда и сочтемся. В общем, не поминай, Кисонька, лихом. Да и вы все, человеки… Счастья вам, удачи.
Вот тебе и шуршуны. Ужас пещерный, стражи подземных ходов… А может, все потому, что отступники?
Только Остроглазка на слезливые чувства не повелась.
– Ну ты и дурак! – Она повесила бирку обратно на шею Кресяне, беззлобно выругалась, качнула головой. – Вот тебе вдобавок к тем шкаликам. – И, вытащив памятку от Игруна, ту самую пятитысячную, насильно вложила шуршуну в руку. – Держи… Хочешь – прогуляй, хочешь – пропей… да только дело-то разумей.
– Обходи забой стороной, – через силу улыбнулся Стригун, извлек заветную склянку, отдал волшебный порошок. – Смотри, не больше трех крупиц… Не то быть беде. Ну, не маленькие, разберетесь…
– А кто такие вольняшки? – спросил Лось, поскольку других слов у него не нашлось. – Ну те… которые законные?
– Вольняшки? – Кудяня словно заново обрел способность говорить. – Счастливчики они. Баловни судьбы, любимчики богов. Скажи, Кресяня, не дай соврать.
– И не дам. И скажу, – обрадовался тот, только почему-то сглотнул. – Вольняшки – это шуршуны, у которых есть свобода. Не ворованная, как у нас, а дарованная властью, по закону. Кому за дело, кому… за то, что кому надо на глаза попались в нужное время и в нужном месте. Мы вот с Кудяней свое сами забрали… В общем, спасибо за все, может, еще увидимся. Не скучай, Киса. – Он ласково погладил Снежку, в пояс поклонился всем и позвал: – Пошли, Кудяня.
– Иду, – отозвался тот, тоже погладил рысь, но кланяться не стал – просто махнул рукой. – Пока.
Шаркнули по камню сапоги, кто-то звучно хлюпнул носом, и шуршуны вприпрыжку зашагали прочь – маленькие, со спины похожие на потешных невзрачных кукол. Только больше никто не держал их за невидимые нити.
– Ладно, пора и нам, – резко отвернулась Остроглазка, взяла за холку рысь, и все пошли за ней под вывеску в гостеприимно распахнутые ворота. Туда, где, если верить написанному, брали свои начала «райские кущи»…
Перво-наперво гостей встретили поклонами улыбающиеся снаги. Было их трое. Прямо у порога скалил зубы рослый смотритель в ранге старшего хватателя, видимо охранник, в глубине у стола стоял седой, в кафтане, сразу чувствуется, старшой, рядом – юркий помощник. Все они смотрели и улыбались так, будто увидели пришествие своего Великого Змея.
– Прошу, прошу, – кинулся помощник к Остроглазке и Соболюшке, раскланялся, указал на необъятный, обитый бархатом диван. – Прошу сюда, в ногах правды нет… Чем могу помочь уважаемым господам?
Хвататель, судя по роже – закоренелый убивец, обходительно рассаживал по креслам остальных.
– Да вот, хотели бы пожить недельку у вас в кущах, – спокойно ответила Остроглазка. – Погулять, полюбоваться… косточки попарить. Это возможно?
Обстановка ей не нравилась. Раз так улыбаются, обдерут точно. Ну, попробуют.
– Да какие могут быть сомнения, – почти взаправду обиделся помощник и заученно взмахнул рукой. – Еще как возможно! Всего-то лишь вот за эту сумму… – он извлек серебряную пластинку, насквозь изрезанную цифрами, – будет вам и кров, и стол, и польза здоровью. И все, чего могут захотеть благородные господа.
Сумма была такая, что обычный житель Подземска сразу бы потерял дар речи. Остроглазка только улыбнулась и выложила стотысячную бирку.
– Ага… – Помощник бережно принял драгоценный «огурец», со знанием дела погладил, чуть ли не попробовал на зуб. – Хм. – И трепетно вручил своему старшому. – Мастер, похоже, настоящая.
– Похоже, – оценивающе кивнул тот, сел с важностью за стол и быстренько достал стопку пятитысячных бирок. Отсчитал десяток, плотно накрыл рукой, но не отдал как сдачу, а с улыбкой сказал: – Редкой породы у вас кошечка, сразу не понять, барс или пума… Но в любом случае, видите ли, какое дело… У нас в «Кущах», понимаете, павлины заморские гуляют, страусы, стерхи… Поэтому обычно мы кошек не допускаем. Однако, – он выдержал рассчитанную паузу, – исключение можно сделать. Если кошка в особом ошейнике и на цепи… Эй, – сделал он знак острым подбородком помощнику, – принеси покажи.
– Услышано, мастер. – Тот почтительно кивнул, ненадолго исчез и вернулся с простеньким ошейником и цепочкой. – Услышано и сделано.
– Будем брать? – спросил старшой, увидел утвердительный кивок и, сразу как-то зримо подобрев, вернул сдачу. – Не пожалеете. Высшее качество…
Стоила цепь с ошейником как золотая. Самое смешное, что надевать все это на Снежку даже не заставляли. Купили втридорога – и ладно.
– Стало быть, по рукам? – Остроглазка убрала оставшиеся бирки, потрепала по холке рысь. – И когда же поедем?
Старший сверился с настенными часами:
– Повозка отбывает через полчаса. Не угодно ли напитков? Квас, соки, взвар… можем изладить сбитень, заварить гоф покрепче. Или, может, подкрепиться желаете? Тем паче, что ни за что платить не придется. Вы все уже оплатили…
– Кваса можно, – кивнула Остроглазка. – А для кошечки молочка не найдется?..
Снаг не обманул – через полчаса они уже ехали. В повозке было славно – мягкие скамейки, плавный ход. За окнами виднелись дома и каменные ограды предместий. Странно – обычно здешние дороги были ухабисты и круты, но эту, в кущи, содержали в образцовом порядке. Хотя чему удивляться! За те деньги, что драли здесь с постояльцев, ее серебром вымостить было можно.
Ворота, перед которыми в конце концов остановилась повозка, замыкали высоченную, уходящую далеко в стороны стену с острыми шипами по всему верху. Из-за стены выглядывали кроны деревьев. Ворота открылись, и повозка уже не спеша покатилась по парку. В конце дорожки обнаружился домик, напоминавший потешную крепость: башни, скаты, зубцы, ребристые стены с бойницами…
– Погодите, гости дорогие…
Рулевой вылез из повозки, скрылся за резной дверью и вскоре возвратился с тощим, бодро улыбающимся снагом.
– Здравствуйте, господа, – поклонился тот. – Я ваш дворецкий. – Снова поклонился и вытащил металлическую пластинку с прорезанными цифрами, что-то быстро подсчитал и принялся навешивать каждому по бляхе на грудь. – Это ваши гостевые метки, их лучше никогда не снимать, разве что в бане. – Улыбнулся и приказал рулевому: – Трогай. Правая сторона, левое крыло, вниз по течению через мост.
– Через мост… – кивнул рулевой, взялся за рычаги, и повозка покатилась дальше, едва не задевая ветви деревьев.
Это были не привычные хилые кусты, а настоящие лесные великаны со стволами в три обхвата. Пышные кроны закрывали небо, корни мощно выпирали из земли, – как видно, испарения радужки влияли не только на «дорогих гостей».
За мостом дорога свернула на просеку и завершилась на уютной полянке, возле ладного домика в два жилья. Тут же присутствовала добротная банька, колодец с журавлем, сарайчик-дровяник. Устроено все было добротно, аккуратно, с душой.
– Прибыли, гости дорогие, выходим. – Дворецкий вылез первым, огляделся, радушно повел рукой. – Располагайтесь, привыкайте, обживайтесь. Пойдете по этой тропинке налево – попадете в «Ласковый трактир», направо вот по этой – в «Добрую корчму», если прямо – найдете сторожку караульного; если есть какие-то вопросы, он мне сразу же даст знать. Вся еда, прохладительное, горячительное – по первому требованию, круглосуточно и бесплатно. Только бляху покажете. Вниз по течению от моста оборудована купальня, там же можно взять лодку и рыболовную снасть. Вверх по течению найдете рыбную едальню, при ней есть залы для игры в тавлеи, шары, бирюльки, зернь… Ну а если захочется чего-нибудь этакого… особенного… – дворецкий понизил голос, округлил глаза и быстро, чтобы не заметили ни Соболюшка, ни Остроглазка, подмигнул мужикам, – обращайтесь. Но это уже, сами понимаете, за дополнительную плату.
– Ладно, мы подумаем, – отозвалась Остроглазка, так же незаметно показала Лосю кулак и, дождавшись, пока дворецкий не удалится, распорядилась: – Ну что! Пошли располагаться.
Дом был с крылечком, крыт дранкой и, против снагского обыкновения, не каменный – деревянный. Подклет с прорезанными окнами был жилой, с уютными покоями, над ним блестели стеклами светлицы верхнего жилья. Все было действительно сделано на совесть и чем-то очень напоминало родной дом. Казалось, только открой дверь, выйди на крыльцо… и увидишь привычную картину: знакомые с детства горы, проворную проказницу-речку, древний, освященный столетиями столб посреди площади…
– А что, ребята, – сказал Лось. – Что змей-дворецкий говорил про перекус?.. Куда пойдем-то, налево, направо?
– Бог мой, – вздохнул Атрам. – Как же мне опостылела здешняя стряпня! Ни тебе пирога с ливером, ни лепешек на сале…
– Пошли в корчму, – сделал выбор Стригун.
Тропинка была как тропинка. Только трава – красная, а небо такое, что лучше вовсе на него не смотреть. Одна Снежка радовалась жизни, как котенок. Носилась туда-сюда, убегала в сторону от тропы, принюхивалась, рыла лапами землю. В корчму она не пошла:
– Нет, не хочу. Лучше погуляю…
Улыбнулась во все клыки и в мгновение ока исчезла. Может, на павлина, может, на страуса…
– Допрыгается, на цепь посажу… – проворчала Остроглазка.
Заведение и впрямь оказалось доброе. Чистое и опрятное, а запахи!..
– Здравствуйте, гости дорогие, – вырос как из-под земли подавальщик-змей, встретил, рассадил, помог сделать заказ.
Миг – и на столе появилось жареное, вареное, томленое, копченое… Похоже, Снежка на сей раз промахнулась!
Было вкусно и сытно, но отвели черед – и снова задумались: что делать? В тавлеи играть? Купаться, рыбу ловить?..
Так и позавидуешь Славке.
Кончилось дело тем, что отправились в лес. Не то чтобы по Снежкину душу, так, знаменитыми красотами полюбоваться.
Верховные наместники были уж точно не дураки. Деревья вольно тянулись к Змеиному глазу, темная вода в речке была чистая и живая, и, даже заброшенный, дворец властителей впечатлял угрюмым величием…
После полудня Славко засобирался в дорогу.
– Не пори ты горячку, Странник, – попытался было придержать его Стригун. – Повозка каждый час ходит. Лучше баньку растопим, попаришься на дорожку.
Славко отвел глаза.
– Ну как знаешь, – вздохнул Стригун. – Ты у нас блаженный, тебе видней… Мне, может, с тобой пойти? Так, на всякий случай…
Прощание не затянулось. Все понимали, что уходил Славко как на войну. Когда он уже перешагивал порог, случилось чудо: откуда-то сверху спрыгнула рысь. В пасти она держала с десяток птичьих перьев, белых, как нетронутый снег.
– Это тебе, Странник, чтобы шагалось легко, – выплюнула она подарок Славке к ногам. – Стерх, говорят, птица заповедная, древняя, счастье приносит… Возвращайся!
Встала на задние лапы, быстро лизнула Славку в нос – и метнулась вверх по стволу. Только листва вслед прошуршала…
Славко счел нужным еще заглянуть в дом-крепость дворецкого.
– Осталось шесть полностью оплаченных суток. – Тот забрал у Славки бляху с груди, что-то отметил на ней и с поклоном вернул. – Будете возвращаться, покажете караульному, а сейчас, – он вытащил из кармана нечто напоминающее видом часы, – если поторопитесь, успеете на повозку… Счастливого пути.
Ехал Славка в полном одиночестве…

День ощутимо перетекал в вечер. Затихал рынок, кое-где зажигались огни, народ в предвкушении крова и стола разбредался по домам и ночлежкам. Все чаще попадались смотрители. Правда, Славке при его-то бирке, подписанной аж Главным смотрителем, блюстители снагского порядка были не страшны. Невозбранно пересек он площадь, прошел, блуждая закоулками, Старый змеиный город… и прибыл наконец, изрядно поплутав, в Большой Драконий квартал.
Здесь, если верить легенде, жили те, кто во времена первой Большой Свары не отступил, не дрогнул, не предал древнюю веру. Тех снагов враги предали огненной казни; позднее отечество их восславило и пожаловало званием Почетных драконов.
Если бы не название, квартал как квартал. Узкие улочки, мрачные дома, дурная вонь из канав. Однако Драконья площадь с памятником Воинам Великого Змея располагалась именно здесь.
На небольшой площади стоял обелиск. Вокруг него, взявшись за руки и образовывая кольцо, застыли серебряные фигуры.
Стоило Славке выйти на площадь, как послышался треск и обелиск стал наливаться красным светом. Казалось, что его наполняет раскаленный металл. Славко уже знал – это означало наступление ночи. И действительно, не успел он пересечь площадь и приблизиться к памятнику, как Глаз на небе потух. Тут же послышался надрывный гул, стремительно приблизились огни – и рядом замерла самоходная повозка. Лязгнула, открываясь, дверца, в проеме обозначилась фигура, и негромкий голос сказал:
– Привет от нашего общего знакомого навигатора. Если не передумал, залезай.
Голос был не просто неприятный – въедливый, шипящий, казалось заползающий в самую душу. Словно ловкая, умудренная, знающая свое дело змея.
– Не передумал, – поднялся на приступку Славко, взялся рукою за скобу, пригибая голову, забрался внутрь. – Мир всем.
– Устраивайся, – прошипел все тот же голос, помедлил, пока гость не сядет в кресло, и распорядился: – Поехали.
Пол задрожал. Повозка вздрогнула и полетела стрелой. Куда – поди пойми, окна прикрывали плотные занавески. Подобная же занавесь, только потолще, отделяла водителя от ездоков. Едва ли он мог видеть их и слышать разговоры. Однако сейчас все молчали, тишину нарушало только гудение повозки. Кроме Славки, внутри сидел осанистый обладатель шипящего голоса, до глаз надвинувший капюшон, да еще какое-то странное, по виду очень сильное существо с плечами шириной в дверь.
Ехать пришлось около получаса.
– Внимание, рулевой. – Шипящий, взяв за край занавеску, быстро заглянул в окно, чуть помедлил, потом повысил голос: – Стой! – Подождал, пока повозка не встанет, оглянулся и выставил наружу могучего спутника. – Закрой дверь. Кто приблизится, убей. Пошел.
– Да, повелитель.
Было слышно, как снаружи вжикнула выхватываемая из ножен сталь…
– Значит, не передумал? – стал мягко-вкрадчивым шипящий голос, гадюкой шевельнулась рука, взглянули пристально из-под капюшона глаза. – И поклясться готов, что не предашь? Не расскажешь посторонним по своей воле того, что узнаешь? Готов поклясться будущим своей жизни?
– Готов, – начиная злиться, выдержал его взгляд Славко. – А ты сам-то готов ли поклясться, что не посылаешь меня во имя зла и всем на погибель? Сам-то о будущем задумываешься?
– Конечно задумываюсь, альв. Без будущего в настоящем нет смысла. – Голос стал торжественным, капюшон упал, и в душе Славки разом проснулась древняя ненависть. – Я клянусь тебе, альв, что ничего бесчестного не замышляю. Без хиу, надеюсь, тебе это известно, нет никакого будущего. Все мы равны перед Высшим… и помним, что приближают к нему только благие мысли и поступки.
Перед Славкой сидел настоящий урожденный снаг. Не какой-нибудь там полукровка с глазами-бельмами – чистый змей с мягкими, будто струящаяся вода, плавными движениями, недобрым блеском зрачков, с пружинно-ловким телом, готовым разом превратиться в разящую стрелу… Даже ногти на длинных пальцах были выпуклыми, заостренными… точно когти драконьи. Тут задумаешься: что же на кону, если снаг подобной породы разговаривает с альвом?
– Клянусь тебе, змей, – Славко загнал ненависть под спуд, – что не предам, не обману и даром языком трепать не буду. Всем клянусь, что для меня свято. Памятью учителя и вот этим мечом… А теперь, если клятву принимаешь, давай-ка к делу.
Он уже понял, что влез во что-то такое, что добром не расхлебать. Однако отступать было поздно. Теперь – только вперед. И без оглядки…
– Ладно. – Змей коротко кивнул и вытащил что-то вроде ключа. – Вот этим ты должен отпереть один железный ящик. Вставишь до упора в прорезь и повернешь трижды… Вот так, только поворачивай мягко, без рывков, к югу через восток. Но перед тем… – Змей выдержал паузу и посмотрел на Славку. – Перед тем как вставить ключ в прорезь, ты должен повернуть двенадцать колес, на ободьях которых выдавлены знаки, и выбрать определенное их сочетание. Примерно как здесь. – Он указал на стоящий в углу повозки внушительный короб. – Давай подойди, попробуй покрути. Так, получается, хорошо… А теперь, – он ободряюще кивнул, вытащил медную пластину, и на губах его появилось страшное подобие улыбки, – иди сюда и запоминай. Это сочетание, которое ты должен будешь набрать там.
В пластинке на всю ее толщину были прорезаны двенадцать знаков почти забытой староснагской азбуки. Совершенно нелепое, ничего не значащее буквосочетание.
– Ладно. – Славко подошел, прищурился, закрыл глаза. – Если что, поправь.
И не торопясь, тщательно выговаривая звуки, увиденное повторил. Это было легко.
– С тобой приятно иметь дело, альв, – сухо заметил змей, бережно убрал пластинку и вытащил граненую бутыль. Ловко наполнил чару, взвесил на руке, протянул Славке. – Пей, дорога длинная. – Встретил недоуменный взгляд и еще шире раздвинул губы. – Значит, ты никогда не пил напиток забвения? Его также называют «райское вино». Выпьешь и будешь видеть только дивные сны – ни страхов, ни печалей, ни тревог. Как на небеса попадешь… Я бы сам с радостью выпил, да только нельзя. Глотай, не отрава… Чем меньше ты увидишь, услышишь и узнаешь, тем будет лучше для всех. Ведаешь ли, какие палачи у… – Он резко замолчал, нахмурился, взмахнул когтистой рукой. – Не сомневайся, пей давай.
И Славко выпил, не отрываясь, до дна, благо напиток был прохладен и весьма приятен на вкус. А потом – как не выпить, раз день такой райский задался? Вначале «кущи», теперь вот вино… Ох, не обернулось бы напоследок адским огнем…
Чаша опустела – и Славко вдруг узрел нежный розовый свет, окрашивающий край неба. Пели птицы, приветствуя восход; цветы струили дивный аромат; добрый, как материнская рука, ветер ласкал листву, и она шептала в ответ… Священная роща встречала новый, несущий радость день, а в самом сердце звучал родной голос Кудесника: «Пойми, Славко, это все не снаружи тебя, ты сам внутри этого, малая его часть. Коли осознаешь всей сутью, что внешнего нет, найдешь дорогу к Небу, вернее, найдешь его в себе. Нет ни вер, ни пророков, ни народов, ни границ – есть только Небо и мы, кровные братья…»
Так и просидел бы всю жизнь, внимая благодати, наполняя голову несказанной мудростью, а сердце безмерной любовью… Если бы да кабы! Голос Кудесника начал слабеть, трели птиц потихоньку затихли, а ромат цветов сменился не слишком приятными запахами… и Славко проснулся. Словно опустился с небес на грешную землю, вернее, в самые недра ее.
Он сидел в каком-то странном подобии телеги, влекомый огненно-красным зверем, рогатым, жутким на вид. Рядом тряслись на лавках давешний змей, плечистый слуга и еще кто-то тщедушный в длинном плаще, спустивший капюшон до самого подбородка. Был и возница. Сгорбившись, он сидел к ним спиной, помахивал кнутиком. А катилась телега по ухабистой дороге меж обломков рыжих скал, гладких, точно оплавленное стекло.
Дополнял картину мрачный ржавый свет, скудно изливавшийся с неба, на котором, между прочим, не видать было Змеиного глаза – лишь призрачно мерцающая пена недвижимых облаков…
А вот что служило причиной странного и мерзкого запаха, было не ясно. Как будто где-то раздавили огромного, напившегося крови клопа.
– Проснулся, альв? – посмотрел змей на Славку, кашлянул, опустил глаза. – Завидую, ты проспал почти всю дорогу… – И тронул тщедушного за плечо. – Долго еще?
Сразу чувствовалось, кто здесь главный.
– Да нет, твоя доблесть, почти приехали. – Тщедушный, видимо в знак почтения, откинул капюшон и бесцветным голосом пояснил: – Сейчас проедем Вонючий ручей, ну тогда и… начнется…
Лучше бы он свой капюшон не снимал. Его голова, лицо, уши, глаза были страшно изуродованы. Причем не оружием или огнем, – похоже, он таким и родился. Материнская утроба извергла его в язвах и струпьях, со сплющенной головой. И как еще только жив да разумные речи ведет?
– Я же велел тебе не упоминать мой ранг, – недовольно буркнул змей.
Дальше телега покатила в молчании, только хрустела под колесами спекшаяся в стекло земля да порыкивал красный зверь, когда ему перепадало кнутом.
Скоро, как и обещал тщедушный, показалась покрытая коричневым лишайником скала, потом дорога обогнула болото, ну а уж Вонючий-то ручей еще издали объявил о себе. Кто сказал, будто реки на первом уровне невыносимо смердели тухлыми яйцами?.. Какое там, они дышали свежестью, они благоухали… Настоящая вонь – вот она, здесь.
– Ну и запах, аж скулы сводит, – мрачно заметил змей, когда телега по ободья заехала в мутную воду. – Когда же там все догниет-то до конца?
– Да кто же его знает. – Тщедушный вздохнул. – Хранилище-то, сам знаешь, твоя доб… ой… в общем, под завязку было забито. Когда вдарили…
На самой середине ручья телега встала. Невыразимо смрадный воздух наполнило жадное бульканье. Это рогатый красный зверь окунул в воду украшенную бивнями морду и принялся блаженно лакать. Весь вид его говорил – пока свое не возьму, с места не тронусь. Кнут там не кнут…
– Мы будем ехать или загибаться здесь от вони? Эй, ты! – Змей выхватил меч и приставил острие к пояснице возницы. – Гони, раб, если жить хочешь!
Клинок был длинный и трехгранный, как ядовитый зуб.
– Со всем почтением, твоя доблесть, – обернулся возница, в свистящем шепоте слышался испуг. – Придется подождать: тягун полудикий, пока не напьется, не сдвинешь… Домашний, он послушливее, только домашний-то, сам понимаешь, и часа здесь не протянет…
Внешне возница был едва ли не страшней тщедушного.
– Ладно, – убрал клинок змей. – Подождем.
Красный зверь напился и, словно в благодарность, играючи, никем не понукаемый, вытянул телегу на тот берег. Под колесами захрустели, лопаясь, бурые комья, впереди, сколько видел глаз, протянулась мрачная черная стена. Если приглядеться, она распадалась на мертвые, без намека на листву, уродливые деревья.
– А ну-ка стой! – скомандовал вознице тщедушный, засунул грязный палец в пасть и, некоторое время подержав там, с задумчивым видом поднял в воздух. – Хм, а ветер-то в морду… Надевай.
Достал платок и стал заматывать рожу. Змей, возница и плечистый последовали его примеру. Глядя на них, хотел было закрыться и Славко, но змей, похоже с завистью, сказал:
– Тебе не надо. Ты другой. Давай ноги разомнем, поговорить надо… – И первым спрыгнул с телеги. – Не отставай.
В молчании они отошли на полсотни шагов, встали у бурого камня, и змей негромко спросил:
– Сочетание для ящика помнишь? Назови.
Услышал спокойный ответ, одобрительно хмыкнул и вытащил тонкую, не понять какого металла, пластинку – всю поверхность покрывал искусный, филигранно выполненный рисунок. Казалось, водили иглой по мягкому тесту.
– Смотри. – Змей ткнул драконьим ногтем в пластину. – Это лес, который ты видишь на горизонте. За ним будет пустошь, а после – военный лагерь. Вот это, – палец его описал квадрат, – ров, защитная насыпь, стена, дальше идут строения, палатки… вернее, то, что от них осталось. Тебе нужно сюда. – Он поставил пальцем жирную точку. – В шатер главнокомандующего. Он не простой – с подземным этажом. Там-то и находится железный ящик, который ты должен открыть… На верхней полке увидишь каменный ларец с четырьмя знаками на крышке. Нетяжелый, не беспокойся. Ты мне его принесешь. Ни за что, ни при каких обстоятельствах не пытайся открыть, просто возьми и принеси… И лучше тебе потом навсегда забыть, что ты когда-то видел его… Уразумел?
Голос, и без того неприятный, из-под маски звучал совершенно как гадючье шипение.
– Я же клятву дал, – удивился Славко, нахмурился, повел плечом. – Что еще хорошего скажешь?
– С собой возьмешь сменную одежду, всю, до исподнего, – продолжил змей. – Спрячешь на границе леса. Когда будешь возвращаться, снимешь то, в чем ходил, бросишь и переоденешься. Вот этим, – он вытащил объемистый флакон, – протрешь лицо, руки, оружие, снадобья не жалей. Это, – появился металлический блестящий прямоугольник, – лампа, горящая без огня. Надавить вот сюда, чтобы зажглась… Только все это присказка. Теперь сказку послушай… Эй, иди-ка сюда!
Боком, семеня, приблизился тщедушный.
– Расскажи, – велел ему змей, – о Чужих, о Ваших и о Червях. Обо всех, кто в лесу живет. Ничего не таи.
– Да что особо рассказывать. – Тщедушный вздохнул. – В лесу никто не живет… Он давно уже совсем мертвый. Так, изредка заходят разные твари… Наши, чужие, мертвяки, червяки… – Он поймал тяжелый змеев взгляд, спохватился и пояснил – Ну вот я или вот он, – кривой палец указал на возницу, – нечистые, но наши. Хоть и уроды, но в своем уме, живем потихоньку, не жрем никого… Чужие, те кидаются на всех, кого мясом считают. Мертвяки – их не бойся, они только-то и могут, что напугать. А вот кто правда пакость, так это черви… – Тщедушный скривил пасть, показав желтые, очень острые зубы. – Откуда взялись, никто не знает… У них шипы на хвосте, точно ядовитые перья. И бьют они пернатыми хвостами наверняка… Промешкаешь – не спасешься. Если привяжется червяк, от него не убежать.
Последние слова он произнес шепотом, словно страшные черви могли услышать его.
– Все понял, альв? Пошли вооружаться, – усмехнулся змей и повел Славку к телеге. Открыл большой ящик.
Славко выбрал оружие, к которому привык: короткое копье, тугой самострел и ладный, с полукруглым лезвием топор. Меч, кинжал и нож-засопожник у него были свои. Осталось положить в котомку сменную одежку, приготовленную змеем, повесить на плечо сумку – и можно было идти. Он попытался прикинуть, сколько оставалось до заката. Самое гибельное дело – идти ночью по незнакомому лесу.
– Здесь у нас светло и днем и ночью, просто свет неба разный, – прояснил тщедушный. – К примеру, сейчас далеко за полночь. Как станут облака сиреневыми – рассвело…
– Все, довольно разговоров, – перебил змей, нахмурился и повернулся к Славке. – Давай за дело, альв. До края леса тебя проводят, ну дальше ты уж как-нибудь сам. И помни: ничего, кроме каменного ларца, из ящика не брать. Пусть все, что там лежит, там и останется. До скончания веков. Может, сгинет… Иди.
Удивительно, но он протянул Славке руку, сильную, жилистую, с крепкой хваткой. Чудеса…
Шли не спеша, с оглядкой, вслушиваясь в тишину. Тщедушный несколько впереди, как-то странно подволакивая ноги; Славко левее, поотстав, ступая неслышно, словно кот. Под подошвами лопались спекшиеся комки, с неба струилась ржавая муть… Шли в молчании – а о чем говорить?
Наконец тщедушный снял повязку и быстро глянул через плечо:
– Слушай, а ты вправду альв? – Он смотрел на Славку, как тот сам смотрел бы на опасного гада. Убить или убежать, третьего не дано.
– Ну да, – ответил Славко, стараясь из-за вони как можно меньше открывать рот. – А что?
Он и дышать-то старался как можно реже. Не воздух, а теплые помои!
– Да так, ничего… – Тщедушный снова укрыл лицо. – Я всю жизнь только слышал – альвы то, альвы се, ужас, смерть… А вот идем себе, и ничего вроде. Может, оттого, что делить нечего? Ага, вот и лес начинается.
Ни опушки, ни полянок – сразу начались черные засохшие стволы. Остовы деревьев, мертвые костяки. Жуткая сила уничтожила листья, кору, ободрала и убила деревья, выжгла подлесок… Однако по мере продвижения вперед стало ясно, что жизнь кое-где еще теплилась – страшная, неприглядная, чуть не хуже смерти. В зловонных лужах жрали опарышей жуки, изредка попадались грибы вроде бледных поганок, с веток таращились твари, похожие на ощипанных ворон. У некоторых – по три глаза, злобных, отсвечивающих кровью. Смотреть на эту калечь было так горько, что Славко не вдруг и заметил, как все вокруг окрасилось в недобрый сиреневый цвет.
– Вот и рассвело, – сказал тщедушный. – Дождались. Еще на один день ближе к смерти…
Лес в свете дня не сделался веселее.
– Знаешь, цветок есть такой, называется сирень… – Славко повернулся к тщедушному, заглянул в глаза. – Не знаешь?.. Лепестки у него как шелк, а запах…
Он запнулся, не зная даже, с чем сравнить, чтобы тщедушный понял его, но тот недослушал.
– Красный налет на ветках видишь? – проговорил он встревоженно. – Это мне знак… Знак, что скоро конец. – Он вздохнул, снял повязку и скривился в улыбке. – Значит, говоришь, лепестки словно шелк? И запах? – Он сплюнул, вытер губы ладонью. – Ты, альв, вот что… Смотри, не очень доверяйся этому змею. – Он махнул рукой назад, где осталась «твоя доблесть», и лицо отразило безмерное презрение. – Перстень видел у него на мизинце? Какой-нибудь вельможа из клана Высокородных. Из самых вредных, как у нас говорят. Бесятся с жиру, дерутся за власть, а в итоге… – Он посмотрел по сторонам и с ненавистью выругался. – Да ни хрена в итоге хорошего. Им новую свару затеять, тьму народа загубить ничего не стоит. А уж какого-то там альва… Запомни это и прощай, нутром чую, больше не свидимся. Не такой я дурак, чтобы к змею за деньгами возвращаться, мне и задатка с лихвой… Удачи тебе!
Закутал рожу платком и, хромая, пошагал прочь. Не дурак, совсем не дурак. И похоже, не дрянь…
– И тебе удачи, – запоздало пожелал ему Славко.
Снял котомочку и, выбрав дерево поприметнее, спрятал сменную одежду. Проверил самострел, перехватил копье и пошел дальше.
Погибшие деревья стояли стеной, ни тропок, ни стежек… Засохшие стволы покрывал багровый налет, как будто на них запеклась кровь. Чем дальше уходил Славко, тем гуще становился багрянец. На стволах, на ветвях, на земле… Казалось, даже в воздухе висела тонкая красная пыль. Не столетний сухостой высился по сторонам, а какое-то царство омерзения и ужаса.
Однако что такое настоящий ужас, Славко понял, когда вышел из леса. Пустошь, как называл ее тщедушный, была отнюдь не пуста. На обширном пространстве, будто сжатые снопы, вповалку лежали погибшие рати.
Тысячи и тысячи безжизненных тел, безвольных, недвижимых, густо отмеченных с ног до головы все тем же красным налетом… И может быть, поэтому неподвластных дыханию времени – тела не распались, снаряжение сохранилось, можно даже было различить выражение лиц. Увидеть распятый в крике рот, выкаченные в ужасе глаза, казалось, услышать последний вздох, полный отчаяния и муки… Смерть здесь не просто собрала богатый урожай. Она здесь осталась и пребывала.
«Боги! Да что ж такое…» Славко порывисто вздохнул и медленно, чтобы не беспокоить погибших, пошел между мертвыми телами…
Казалось, он шагал так вечность, под красным небом, по красной земле… Наконец поле смерти осталось позади, а дорога резко пошла в гору – это началась внушительная насыпь, окружавшая огромный военный лагерь.
По верху насыпи была устроена стена, местами виднелись сторожевые башни, ворота были гостеприимно отворены. Свободному проходу мешали только тела. И повсюду – все тот же мертвый багрянец. На насыпи, на стене, на воротах…
«До чего же длинные руки у тебя, смерть…»
Славко вошел в ворота, посмотрел по сторонам и двинулся по срединному проходу меж палаток. Шатер главнокомандующего отыскался без труда. Он стоял на возвышении в окружении доброго десятка стягов. Тут же – мертвые тела, опрокинувшиеся повозки, недвижные тягуны… Немного не такие, как давешний. Без бивней и рогов.
Славко нашел вход, осторожно приблизился, ножом отодвинул полог.
Изнутри потянуло тленом, затхлостью и – Славко мог бы поклясться – благовониями.
В шатре было темно. Он включил змееву лампу, вошел и начал оглядываться.
В походном чертоге военачальника царила нелепая роскошь. Тяжелые кресла, толстые ковры, статуи, картины… Все это тоже было отмечено краснотой, хотя и не такой густой, как снаружи. Мертвых тел в шатре он сперва не заметил, и это было понятно – все ушли сражаться с врагом. Впрочем, этак треть пространства была отгорожена занавесью. Никто не заглядывал за нее уже добрую сотню лет.
«Значит, будем первыми…»
Славко подошел, тронул полог… На ковре, разметавшись, лежала удивительной красоты женщина, простоволосая, босая, в полупрозрачной рубахе. Сейчас потянется, вздохнет, улыбнется, откроет глаза…
Все ее тело, от макушки до пят, покрывала убийственная краснота. Смерть забрала ее к себе, но без борьбы за жизнь все же не обошлось. Рядом с женщиной был откинут край ковра и виднелся потайной лаз.
– Спасибо, красавица, спи спокойно. – Славко, не удержавшись, поклонился женщине и потянул вверх деревянную крышку. Под ней обнаружился узкий ход и крепкая еще, хвала богам, металлическая лесенка. Десяток ступенек – и вот оно, подземелье.
Добрую половину погреба занимал железный шкаф.
Славко с невольным облегчением похлопал ладонью по его толстой стене. Устроил поудобней лампу, чтобы под руку светила, вытащил ключ, проговорил вслух заветные буквы…
Все удалось на удивление легко: пощелкивая, провернулись колеса, явились нужные буквы, ключ нашел свое место в замке, клацнула пружина, послушно сработал язычок… Дверка открылась.
Узкий, похожий на стрелу лучик лампы отразился от торца каменного ящика, стоявшего на верхней полке. Еще в желтоватом свете стали видны какие-то ларцы, коробки, просто груды радужно отсвечивающих металлических пластинок… Каждая – как огурец. Только Славко на все это богатство зариться не стал. Не он его сюда клал, не ему и забирать. На груды «бирок» он лишь покосился – и протянул руки к каменному ларцу. Тот, даром что небольшой, оказался достаточно увесист, изрядно покрыт пылью и холоден на ощупь. На верхней, зеркально отполированной грани виднелась резьба – скрещенные мечи. Казалось бы, мечи и мечи, но почему-то их вид внушал даже не страх – сущий ужас. Даже и без строгих змеевых напутствий ларец не то что открывать не хотелось – тянуло бросить его, да и удрать без оглядки…
Славко завернул ларчик в тряпочку, сунул с глаз долой в котомку, закрыл железный ящик и скорей выскочил из шатра.
Предстоял еще обратный путь, щедро отмеченный смертью, мукой, грудами безжизненных тел… Добравшись до леса, истомившийся Славко обрадовался деревьям, словно старым знакомым:
– Привет, лес, сделай милость, пропусти…
Никто не ответил ему, но здесь всяко лучше было идти, чем по полю, устланному бесчисленными мертвецами. Долго ли, коротко ли, но в конце концов Славко достиг места, где спрятал одежду, немного отдышался и вновь взялся за дело. Извел всю жидкость из сосудика, переоделся и пошагал дальше.
Такой богатой одежды у него еще не было никогда. Спасибо змею: и штаны, и рубаха, и кафтан были нарядные, расписные, самого доброго свойства. Ну а сапоги… Да в таких сапогах по наборным полам в хоромах ходить, а не грязь месить по здешним болотам. Высокие, до колен, мягкой кожи, с крепкими подковками, как раз по ноге… Чудо что за сапоги, хоть на плечо вешай и топай босиком, чтобы сберечь…
…Справа истошно взвизгнули, потом бешено закричали. Захрустели, ломаясь, иссохшие ветки. Сквозь чащу ломилось что-то могучее и стремительное, в броневой шкуре. Шум быстро приближался, повеяло опасностью, и Славко даже не заметил, как вышел из потока времени – оно для него вдруг многократно замедлилось, поползло патокой из ложки. Между стволами возникли фигуры в капюшонах, не понять, люди или змеи, только то, что о двух ногах и двух руках. Отчаянно вопя, они мчались во все лопатки, а подгонял их ревущий ужас – исполинский чешуйчатый червь.
Вот он почти настиг свою жертву, раскрыл пасть… Славко увидел, как задирается в воздух могучий хвост, как запрокидывается к голове, как вырастают на его конце два отравленных «пера». Сейчас получится гигантский кнут, вдоль тела гада метнется волна… и пара острых зазубренных шипов со свистом вонзится в беззащитную спину. И все.
Славко взвел самострел, прицелился, плавно спустил запор. Глянул вслед удаляющемуся болту, оценивающе крякнул и мощно, с могучим выплеском силы, отправил вслед еще и копье.
Червь продолжал замедленное движение, не подозревая, что жить ему осталось недолго.
Чпок! – копье, обогнав в полете болт, глубоко вошло гаду в малиновый, не прикрытый броней глаз и застряло в мозгу. Следом вонзилась и стрела. Червь, так и не успев пустить в ход свои жуткие шипы, судорожно задергался, хвост вспахал землю. Беглецы не сразу осознали, что произошло чудо. Потом кое-как перевели дыхание и уставились на Славку. И наконец дружно, словно по команде, бросились к своему спасителю.
Один – с тяжелой дубиной, утыканной ржавыми гвоздями. Другой – с отточенным крюком. Третий, вернее, третья размахивала серпом.
Славко запоздало сообразил: это были те самые чужие нечистые, о которых предупреждал тщедушный. И они видели в нем лишь съедобную дичь – точно так же, как червь в них самих.
Славко сдернул с пояса меч. Мозги первого напавшего вылетели на землю. Мгновение – и свалился второй. Женщину убивать Славко не стал. Просто сильным ударом рукояти в лоб уложил на землю.
«Боги, зачем вы создали такой мир? – горестно вздохнул Славко, убрал меч и, не оглядываясь, пошел прочь. – Ох и устал же я от него! Просто ноги не идут…»
На него действительно вдруг тяжелым покрывалом навалилась усталость. Перед глазами повисла пелена. Казалось, невидимая рука взялась выкручивать тело, выдавливая все соки жизни. А главное, начала погружаться в безразличие душа.
«Размяк, как девица! – подстегнул себя Славко, заскрипел зубами и пошагал, шатаясь, вперед. – Еще хныкать начни! Осталось-то всего ничего…»
Все будет хорошо. Навигатор Даркхет сдержит слово. Примет их на борт «сельди» и доставит, как и уговаривались, наверх. И пускай там бушует непогода, а небо затянуто пеленой – пускай! Это их небо, это их тучи, это их привычный мир. Да, так все и будет, в том согласие и воля богов. Потому что каменный ларец – вот он, в целости и сохранности, в котомке за спиной, а честь и верность своему слову что-то значат даже здесь, в этом мире злобы и обмана. Видят боги, по-другому никак…
Славко даже не заметил, как вышел из леса. Спроси, как сдюжил, – не ответил бы ни за что. Ноги переступали сами собой, глаза, хоть и сквозь пелену, зоркости не теряли, а древнее чутье не позволило сбиться с пути. Снова захрустела под ногами спекшаяся земля… и тут Славко почувствовал себя совсем плохо.
Он был маленьким, жалким комочком жизни в этом безбрежном море тьмы. От чувства одиночества, от осознания своей беспомощности захотелось тихо завыть, уткнуться в землю лицом и, отбросив все мысли, отказавшись от драки, ждать смерти. В немыслимой дали от родного дома, от голубого неба, от верных друзей…
Где вы, Лось, Стригун, Соболюшка, Остроглазка, рысь, нежить, эрбидей? Где все, кто платил Славке добром за добро, подставлял плечо, делился скудным кровом и последней крошкой хлеба? Где вы? Отзовитесь, дайте знать!
Было Славке так тошно и одиноко, что когда в конце концов он увидел впряженного в повозку зверя-тягуна, а на ней – сидящего возницу, змея и могучее существо при нем, то обрадовался, точно ребенок: какие-никакие, а свои…
Только почему там никто не шевелится? Не машет рукой, не кричит приветственно: «Поздорову ли?» Одеревенели, что ли?..
Потом из-за скалы появились какие-то фигуры, и Славко сам словно обернулся бревном. Замер на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, однако сохраняя всю ясность рассудка.
Вот подъехала самоходная повозка, закрытая, величиной с дом… В нее, словно мешки с зерном, побросали и возницу, и змея, и того третьего… Все это – слаженно, ловко, в зловещей тишине, только билась о стенку открытая дверца да ступали размеренно подкованные сапоги. Скоро дело дошло и до самого Славки. На голову накинули глухой колпак, забрали котомку, нож, меч… Опрокинули навзничь, и впрямь словно бревно, и умело, без лишней спешки, куда-то понесли. Видят боги, в повозку. Опять стукнула в стенку дверца, что-то мягкое подвалило под спину, и Славко понял, что лежит на сиденье.
И тут же в шею ему вонзилось что-то тонкое и острое. Глубоко, до самых позвонков, докрасна раскаленной иглой… Будто гигантский шершень укусил. Славко даже не охнул. У него уже не было ни мыслей, ни чувств. В глубине угасающего сознания крутилась последняя мысль: «Зверя-то, гады, распрягите! Тягуна… Полудикого, с норовом… Другие-то здесь ведь не живут…»

Водопад

Это была не какая-нибудь речушка – стремительный и свирепый поток, зажатый между мрачными, отвесными скалистыми берегами. С ревом он нес Славку в зловещем ореоле кипящих рыжих брызг, вертел, как щепку, попавшую в водоворот, сдирал до мяса кожу, швырял на зубчатые хребты камней. И не поладить с ним, не выплыть, сколько ни греби, как ни насилуй уставшие руки и ноги. А скоро – Славко это знал – будет еще и водопад. Вот тогда все. Стремительный полет навстречу бессмысленной гибели, прыжок прямо в могилу. И никакого будущего, и никакой надежды. Только темнота. Но сейчас, пока есть время, нужно бороться. Напрягая все силы, до крови закусив губу, отплевываясь мутной зловонной водой.
А перед глазами – красные круги, и мышцы судорогой свело, и похоронный рев стихии все ближе…
Не осталось ничего в этом мире, кроме воды, рвущих тело скал да ожидания смерти. И все это – под чужим равнодушным небом, вдали от всех, кого знал и любил, наедине со злобной стихией…
И вдруг сквозь шум воды донесся знакомый голос. Славко из последних сил вскинулся в ржавой воде, поднял глаза и увидел Лося. Тот, сбивая ноги, бежал вровень с ним по изломам берега, орал что-то, перекрывая грохот реки, размахивал руками…
Следом бежали остальные. Спотыкались, падали, выплевывали грязь, разбивали в кровь колени и локти. Соболюшка вытирала слезы, Остроглазка поминала чью-то мать, Стригун на ходу тащил с пояса ремень, Атрам с треском, абы как, рвал на ленты золотую парчу… И все они захлебывались, исходили криком, только слов было не разобрать, одна Снежка по-рысьи, не по-человечьи, вполне понятно выла в смертной тоске, будто сама в капкан угодив…
А потом подал голос водопад, завертело, сокрушило, с необоримой силой понесло, и Славко рухнул вниз. В кипящую бездну.
Совершенно беспомощный, до боли закрыв глаза, в каком-то странном спокойствии ждал он рокового удара… В душе не осталось ни страха, ни суеты, только единственное желание: чтобы побыстрей. Чтобы никакой боли, никаких мыслей, ничего. Тишина, забвение, покой, спасительная темнота…
Так и летел он в объятиях стихии, бестрепетно ожидая скорейшего конца… а тот что-то все никак не наступал. Ревела вода, торжествовал водопад, хлестал тугими плетьми… гибельный стремительный прыжок в небытие все продолжался и продолжался. И Славку начал охватывать ужас. Ведь что хуже смерти? Ее ожидание…
«Что такое…» Страшным усилием воли он разлепил глаза и глухо выругался, поняв, что это был морок.
Пропала река, умолк водопад, исчезла гибельная стихия. Он лежал в глухой, ярко освещенной клети с белыми, словно мелом крытыми, стенами. Лежал в одном исподнем на жесткой широкой лежанке, и каждое движение отзывалось тупой болью: руки, ноги, шею, пах удерживали невидимые прочные путы вроде струны или тетивы. Тут же рядом виднелась скамья, где сидел пожилой змей в идеально белой одежде. Еще один снаг, зверообразный, во всем черном, стоял поодаль навытяжку и безмолвно ждал приказа. Такому только кивни, играючи сердце вынет, а следом и душу.
– Так, – обрадовался тот, что в белом, распушил бородку и округлил глаза. – Очнулся, альв? Слышишь меня?
Ну такой ласковый, приветливый, радушный. Прямо отец родной.
– Где я? – хрипло, одними губами спросил Славко, с трудом перекатил голову. – Кто ты? Ларец… меч…
Он покамест не испытывал страха, только безмерное удивление – смотрите-ка, еще жив. Впрочем, хотели бы его смерти, уже наверняка бы убили. Значит, чего-то хотят…
– Слишком много вопросов, благородный альв, слишком много вопросов, – усмехнулся снаг, повел ухоженной рукой. – Или забыл, что терпение есть наивысшая добродетель? Хотя изволь. Ты находишься на Третьем Уровне Обитания Великоснагской Священной Империи. Точнее, в подземелье Левого Крыла Главного Имперского Дворца. Еще точнее – в Храме Наивысшего Милосердия Министерства Безопасности и Правопорядка. Я же, – он с достоинством кивнул, а зверообразный при этом посмотрел с почтением и преданностью, – ношу придворное имя Фаргха, бляху ордена «Верного борца», голубую ленту «Ветерана Третьей Свары», а также титул «Отец правопорядка». Так и попрошу обращаться ко мне, чтобы в дальнейшем не возникло недоразумений, – просто Ветеран, или Великий Борец, а лучше всего Родитель Закона… Запомнишь? Что касается твоего меча, то не бойся, он не утерян. Мы храним его в надежном месте. А ларец, – внезапно хмыкнул он, – ты уж мне поверь, пребывает в месте еще более надежном… Ну что, мой любопытный друг, у тебя есть еще вопросы?
Вот так, значит. Отец Правопорядка, герой Змеиной империи, почетный носитель какой-то там голубой ленты… красивой, наверное…
– Конечно есть, – улыбнулся Славко. – Уважаемый Родитель Закона… где мои друзья?
Жизнь висела на волоске, особо терять было нечего. Только звучали в памяти слова Кудесника: «Как встретишь смерть, Славко, так новую жизнь и начнешь».
– Это смотря кого ты имеешь в виду, альв, – усмехнулся Фаргх, сделал знак рукой, и белая стена, та что справа, начала терять свой цвет. – Если ты говоришь о герцоге Мерде, можешь полюбоваться на него… Как он тебе, альв? Хорош?
Сквозь ставшую прозрачной стену стала видна клеть наподобие той, где находился Славко. Там на наклонном столе головою вниз был распят давешний змей. Совершенно голый. Кто-то в белоснежной, как у Фаргха, одежде вдумчиво, не спеша, блестящими крючками вытаскивал из него жизнь. Герцог Мерд изгибался дугой, широко разевал рот, но крика не было слышно – все глушила стена.
– А может, ты, альв, хочешь посмотреть, как дела у еще одного твоего друга?
Фаргх снова махнул рукой, и левая стена тоже стала прозрачной. За ней на залитом кровью столе потрошили навигатора Даркхета. Так же медленно, что-то спрашивая, уточняя детали. Бледные до синевы, вялые губы что-то шептали в ответ…
– Наверное, волной укачало, – усмехнулся Фаргх и успокаивающе кивнул. – Ну да ничего, ничего. Мы сегодня же приведем его в полный порядок и дадим отдохнуть. Нам с ним надо еще о многом поговорить…
Говорил он с улыбкой, обыденным тоном. И от этого было по-настоящему страшно.
– Понятно, – необъяснимо успокоился Славко. – Стало быть, очередь за мной? Значит, ты, Отец Правопорядка, сейчас отправишь меня к друзьям?
– На твоем месте, альв, я не называл бы их друзьями, – отечески улыбнулся Фаргх. – Красный туман смертоносен для альвов не менее, чем для всех прочих. Просто смерть наступает не сразу, а с некоторой отсрочкой… Твои якобы друзья, – он указал рукой налево, затем направо, – отнюдь не собирались выполнять данных обещаний, они просто воспользовались тобой. Ты был бы уже давно мертв, не введи мы тебе противоядие… Что же касается того, чтобы присоединиться к ним, – Фаргх перестал улыбаться, в глазах вспыхнули огни, – тут дело, к сожалению, зависит не от меня. В общем, так, благородный альв… – Он выпрямил спину, голос сделался торжественным. – С тобой будет беседовать персона, чей титул говорит сам за себя. Тебя хочет видеть сама Несравненная Королева Варналена, да ниспошлет ей Предвечный три сотни мужей. Обещай мне, альв, что будешь вести себя достойно, без глупостей, и тогда с тебя снимут оковы. Готов ли ты, помня о своем слове, о своей чести, о своем хиу, в этом поклясться?
– Клянусь, – с готовностью ответил Славко и пожал, насколько позволяли путы, плечами. – Я-то свои клятвы не нарушаю…
Вот ведь странная штука жизнь. Вчерашние друзья на деле оказываются врагами, а вроде бы неизбежный конец наталкивается на стену спасительных обстоятельств… Поди пойми загодя, где найдешь, где потеряешь…
– Вот и хорошо, альв, – кивнул Фаргх и вдруг опечалился. – Знаешь, я не очень-то верю всяким там клятвам и рассуждениям о значимости хиу. А потому смотри. – В руке его блеснула гладким боком металлическая коробочка. – Это, чтобы ты понимал, плеть, способная бить на расстоянии. Просто бить, бить сильно и бить очень сильно… Приготовься, я приласкаю тебя слегка…
Он легко дернул пальцем, и Славко истошно заорал. Его словно с головой в кипяток сунули. Правда, только на миг. Боль тут же ушла, и он снова увидел улыбающееся лицо Фаргха.
– Неприятно, правда? – сказал снаг. – Зато весьма действенно. И никакого хиу… Ладно, – он ободряюще улыбнулся, – ты предупрежден. Сейчас тебя освободят и оденут… Эй!
Он сделал знак зверообразному, тот с поклоном приблизился, миг – и невидимые путы пропали. Затем появился кувшин с водой и глубокий медный таз, а чуть позже, когда Славко умылся, – одежда и обувь. Еще наряднее тех, что выдал ему герцог Мерд.
– Поторопись, альв, у нас мало времени.
Фаргх отвернулся к стенке, за которой исходил неслышным криком навигатор Даркхет, и принялся ждать, пока Славко не натянет дивной работы штаны, расшитую рубаху и кафтан, примерит червленые сапоги.
– Готов? – Фаргх внимательно осмотрел его с ног до головы, не нашел к чему бы придраться и сделал знак зверообразному, дожидавшемуся в углу. – Пошли.
Идти надо было длинным коридором, затем по каменным ступеням в круглый, отделанный базальтовыми плитами зал. Сквозь раздвинувшиеся с лязгом двери в стене вошли в какую-то клеть, та оказалась чем-то вроде подъемника в шахте – стремительно заскользила вниз. Потом замедлила ход, мягко остановилась, и в стене открылась дверь.
– Не отставай, альв.
Фаргх первым вышел в ярко освещенный, весь в блистающих каменьях зал. Дальше путь лежал по величественной мраморной лестнице, мимо застывших истуканами слуг, к тяжелой, сплошь украшенной хитрыми узорами двери. По обеим сторонам стояли двое в сияющих кольчугах, по сравнению с которыми зверообразный попросту потерялся. Однако ничего – при виде Фаргха грозные стражи вытянулись струной, со звоном отсалютовали секирами и сами отворили перед ним двери.
Внутри была устроена небольшая, но поражающая богатством горница: камни-самоцветы на стенах, зеркальные полы, высокий, сплошь усыпанный бриллиантами потолок… А на пороге уже встречал, умело кланялся, улыбался во все зубы роскошно одетый, под стать хоромам, змей:
– Ее несравненство спрашивали, ждут, велели без доклада…
– Останься здесь, – сквозь зубы велел зверообразному Фаргх, напомнил Славке, что входить следовало с поклонами, и брезгливо взглянул на улыбчивого змея. – Давай веди.
– Слушаюсь, о Отец Правопорядка, – еще ниже склонился тот, еще шире улыбнулся и повел гостей к противоположной стене, которой по сути и не было. Сплошные внушительные, от пола до потолка, чеканные двери. Змей одним движением распахнул их и громогласно, нараспев возвестил: – Его Пожизненная Законность герцог Фаргх Милосердный Старший… – Тут же отпрянул в сторону, пополоскал в воздухе рукой и опять натянул улыбку. – Проходите. Ее несравненство ждет вас.
Они переступили через высокий, литого серебра порог, вошли, поклонились. Фаргх едва кивнул, Славко – со всем уважением, в пояс.
После роскоши приемной зал, куда они попали, не особо-то и впечатлял. Никакой вычурности, каменьев, роскоши, блестящей мишуры. Зато королева была хороша, прямо как на картине в каюте Даркхета: хоть и в годах, но статная, стройная, ловкая в движениях, с приятным породистым лицом. И держалась Варналена истинно по-королевски – просто, но с достоинством, без намека на спесь.
– Рада тебя видеть, Альфар, – улыбнулась она Фаргху, на время оставив придворные имена. Взглядом обласкала Славку, оценивающе кивнула, махнула приветливо рукой. – Успокойся, юноша, здесь тебе рады… Будьте моими гостями, пожалуйте к столу.
Голос у нее был звучный, раскатистый и чуть-чуть насмешливый. Так укротительница хищников в добром настроении разговаривает со своими любимыми, подающими особые надежды питомцами.
– Твоя несравненность милостива, как всегда. – Фаргх любезно подал королеве руку, поклонился и почтительно повел к столу.
Стол, даром что по-королевски большой, был накрыт всего лишь на четверых. В середине, как видно по обычаю, стояли в вазе живые цветы, по лохматым белым лепесткам ползали жуки. Повар, слуги и дворецкий, что расположились неподалеку, стояли неподвижно, ожидая распоряжений.
Вот королева опустилась в глубокое, резного дерева кресло, покосилась на незанятый прибор, нашла глазами напольные, в рост человека часы и… По полу застучали каблучки, как под напором урагана распахнулась дверь, и в зал почти вбежала разрумянившаяся девица. Какие придворные церемонии? Повеяло свежим ветром, цветущим женским телом и каким-то неброским ароматом цветов: девка была простоволоса, в сапожках, в облегающем кафтане и обтягивающих штанах. Дополняли картину зеленые глаза, не знавши и не скажешь, что змеиные… и широкая улыбка, чуточку виноватая.
– Мать, прости… тягун совсем дикий попался. Еле уговорила его…
– Опаздываешь, милая, а у нас гости. Или забыла? – улыбнулась в ответ королева. – Вот тот паренек, а зовут его…
– Славко, – тихо подсказал ей Отец Закона.
– Славко, – кивнула королева и обласкала взглядом дочь. – А это Варналесса, законная наследница нашего престола. Опаздывающая по поводу и без оного…
– Большая честь. – Славко встал, вытянулся. – Здравствуй, королевна.
На самом деле ему было плохо. Отрава еще спорила с противоядием – раскалывалась голова, все тело болело, а на съестное не хотелось даже смотреть. Казалось, это его, а не навигатора Даркхета только что разделывали на пыточном столе. Да и Варналесса эта… даром что королевна – нос в конопушках, скуластое лицо, ноги тонковаты. То ли дело Остроглазка или Соболюшка…
– Тот самый, – нахмурилась Варналесса, села, бросила оценивающий взгляд. – Альв из Долины Смерти. Однако крепок…
В негромком голосе звучало невольное восхищение. Ну, мол, и порода – даже красный туман не берет…
– Да, дитя мое, тот самый. – Королева перестала улыбаться, строго посмотрела на дочь и кивнула прислуге. – Дозволяю начинать.
Дворецкий склонился, сделал быстрый знак, и повар стал черпать нечто духовитое из сверкающего котла. Запахло мясом, пряностями, вареными овощами. К похлебке полагались румяные крохотные расстегайчики и почему-то гречишный мед.
В другое время Славко отдал бы всему этому должное, но сейчас не лезло в рот, хоть убей. Так, отведал из вежливости… позеленел и опустил ложку.
– Что, голубчик, нездоровится? – посмотрела на него с пониманием королева. На стол тем временем подали птичьи тушки, плававшие в подливе. – Твоя слабость простительна и понятна: никто еще не возвращался живым из Долины Смерти. Приказываю для подкрепления сил подать тебе королевское вино из лучших сортов тростника в нашем родовом поместье… Эй, – сделала она знак дворецкому, указала глазами на Славку и, словно возобновляя только что прерванный разговор, кивнула Отцу Правопорядка. – Ну что, уважаемый Альфар, как наши заговорщики? Заговорили?
– Заговорили, моя королева. Теперь нам известно все или почти все. – Фаргх-Альфар достал металлическую пластинку и принялся читать. – «Первый уровень, Подземск с сорок восьмого по двести шестнадцатый, – зачищено и искоренено. Второй уровень, Подземгорода с тридцать второго по пятьсот четырнадцатый, – обезврежено и ликвидировано. Третий уровень, Подземград с семнадцатого по пятьдесят третий…»
– Можешь не продолжать, любезный Альфар, ты, как всегда, на высоте, – прервала его королева, наколола птичью грудку и ласково улыбнулась Славке. – Ну что, юноша, как вино?
Славко в несчетный раз одолел тошноту, пригубил чару и чинно кивнул:
– Благодарствую, госпожа королева, мне уже лучше.
На самом деле вино ему не понравилось. Резкое, мутноватое, с явным запахом тины. Поглядим, как действовать будет.
– А расскажи-ка нам, дитя, про этого своего тягуна. Как ты его укротила?
Пир длился. Славко по капельке тянул гадкое вино и вежливо отвечал, чувствуя, что к нему внимательно присматриваются. Никто его, конечно, здесь не любил. Королевна, та и не прятала неприязни, что, на Славкин взгляд, говорило только в ее пользу, свидетельствуя о бесхитростной и открытой душе. Хотя какие ее годы, научится еще скрывать свои чувства…
Опять его обихаживали, посадили вот за стол, ведут ласковые беседы… Дело ясное: опять этим снагам от него чего-то надо. Снова отправиться туда, не знаю куда? Еще одно царство смерти пройти?.. Гадать все равно без толку. Вон сладости несут, небось сами скоро расскажут…
Наконец королева жестом выпроводила слуг, обождала, чтобы плотно закрыли двери, и уже без всякой игры посмотрела на Славку:
– Скажи, юноша, сколько, по-твоему, прошло времени наверху, пока ты находился у нас?
И простой вроде вопрос, только больно уж криво усмехались королевские уста…
– Недели две, полагаю, – ответил Славко. – Если только счет времени в ваших пределах с нашим не разошелся.
А сам вспомнил разом весь пройденный путь – пещеры, розовое сияние колодца, первый уровень подземного царства, второй, третий…
– Ты верно подметил, – кивнула Варналена. – Время внизу течет совсем не так, как у вас. Наверху прошло более полугода. А говорю я об этом для того, чтобы было понятно дальнейшее… Любезный Альфар, будь добр, покажи нам, что делается наверху.
Сейчас же, словно по мановению волшебной палочки, ушла в сторону одна из картин на стене. Открылось квадратное зеркало – по нему, наливаясь серым цветом, побежали какие-то тени.
– Это окно в верхний мир, – не без гордости заметил Отец Закона. – Величайшее достижение наших магов.
В зеркале возникла привычная картина: день, лес, елки, снег белоснежной бахромой, светило шаром на безбрежном небе… Только деревья стояли как неживые, небо сплошь в пелене… Батюшки, да откуда ж зима, если, по словам королевы, больше полугода прошло? Почему снег?..
А потом Славко услышал рокочущий гул и увидел в небе светящуюся точку. Издавая звуки, от коих стонала земля, она не спеша надвигалась, постепенно превращаясь в огромный остров, паривший среди облаков. Он не отбрасывал тени. Наоборот, испускал всей нижней частью жуткое лиловое мерцание. Не в силах понять и принять подобное зрелище, Славко отвел глаза и… встретился взглядом с королевой.
– Что, друг мой, не нравится? – горько усмехнулась она. – Представь только: нам тоже. Ты ведь отлично помнишь, наверное, как упала с неба Черная звезда… так мы ее называем. Следом за ней и появилась эта штука. – Она кивнула на зеркало. – Летающий Остров Смерти. Повсюду, куда падают его лучи, заканчивается жизнь. Пламя перестает гореть, все живое чахнет, огненный камень теряет силу, перестают работать даже предвечные законы волшбы… Как мы ни стараемся, остановить Остров в одиночку нам, увы, не по силам. Так вот, к чему я это все говорю… – Она помолчала, испытующе глядя на Славку. – Ты должен отправиться к своим, в Верхний город альвов, и передать им мое послание. Беда еще не коснулась их, но она не за горами – пройдет время, и они тоже почувствуют на себе дыхание Острова Смерти. Только сообща, согласившись на взаимные уступки, мы, да будет на то воля богов, сможем отвести от мира беду… – Она вновь помолчала, внимательно глядя на Славку. – Э, да ты, похоже, не знаешь… Видишь ли, в глубокой древности не все альвы покинули землю. Те, что остались, доныне живут высоко в южных горах. У нас с ними договор о мире. Так вот, помимо послания, альвам будет отправлено нечто… Чтобы они поняли: Летающий Остров этот куда опаснее, чем мы, мирные снаги. Варналесса! – строго посмотрела королева на дочь. – Покажи-ка нам Ключ.
Девушка привычно поддернула рукав. На нежном запястье вдруг вспыхнула полоса, налилась ярким синим светом и превратилась в широкий, щедро отмеченный какими-то знаками то ли каменный, то ли не понять какого металла, матово отсвечивающий браслет.
– Варналесса пойдет с тобой, альв. Надеюсь, твой народ поймет, что я вручаю в его руки самое дорогое… Поймет и по достоинству оценит. Что скажешь?
А что тут говорить. Славко понимал: выбора у него нет. И еще в этот раз ему предлагали не добыть из военного лагеря опасный ларец, а… по сути, хотя бы на время помирить альвов со снагами.
Он только спросил:
– А что, другого альва у вас нет?
– Есть, конечно, – усмехнулась королева. – Но не из клана Совершенных. Кроме того… – голос королевы неожиданно дрогнул, – ты мне поразительно кое-кого напоминаешь… Я, конечно, не особенно верю в подарки судьбы, но ведь случается же иногда… Скажем так: время от времени боги дают подсказки счастливчикам. Похоже, альв, нынче я оказалась в их числе…
– Ладно. Согласен, – глядя королеве в глаза, сказал Славко. – Но при одном условии. У меня есть друзья…
– Трое мужчин, две женщины, один зверь неизвестной породы, – мгновенно внес полную ясность Фаргх. – Местоположение в настоящее время: Первый уровень, Подземск – шестьдесят девять, «Радужные кущи», сектор четыре, левое крыло…
Каким бы судом его ни судить, а работать Отец Закона умел.
– Точно. Именно там, – кивнул Славко, в глазах его засветилось удивление. – Пятеро людей и один зверь. Они со мной, хорошо?
Королева и бровью не повела:
– Хорошо, пусть идут. Еще что-нибудь? Говори, не стесняйся.
– Есть еще двое… – начал было Славко, но Фаргх словно того только и ждал:
– Охранно-сторожевые шуршуны третьей категории Кудяня и Кресяня, настоящее местоположение: Первый уровень, Подземск – сорок восемь, ночлежка «Трюм»… Злостные побегушники, объявленные в розыск по всему королевству.
– Злостные побегушники? – горестно переспросила королева. – Высочайше простить. Назначить смотрителями в рудник, где потише. – Мгновение помедлила, тяжело вздохнула, решительно махнула рукой. – С почетным содержанием, выслугой лет и ветеранскими бляхами. Да, и, конечно, с медалями «За доблестный раскоп»… – Бесшабашно хмыкнула, качнула головой и с каким-то странным выражением лица посмотрела на Славку. – Ну что, альв, теперь-то уж все?
– Все, госпожа королева, доподлинно все, – кивнул Славко. – Отправляй, я готов.
Где находится город альвов, он понятия не имел, но был уверен – пропасть ему не дадут. Хотят, чтобы дошел, – снабдят проводником.
– Экий ты прыткий, юноша, – улыбнулась Варналена, вздохнула, задумалась. – Прямо сейчас не получится, подготовиться нужно. Пока погостишь, осмотришься, с королевной подружишься. А Варналесса, – она повысила голос, нахмурилась и глянула выразительно на дочь, – все тебе гостеприимно покажет. А завтра сделаем вот что… – Она перевела взгляд на Отца Закона. – Друзей молодого человека доставить сюда. Да зверюшку неизвестной породы не позабудь… Тебе все понятно?
– Так точно, – по-военному ответил тот и поднялся. – Если твое несравненство позволит, я, пожалуй, пойду. Заговорщиков бы проведать…
– Мать, мне тоже пора, – засобиралась Варналесса, едва Отец Закона ушел. – Беспокоюсь, как там мой тягун.
Чмокнула королеву в щеку, взяла имбирный пирожок – не иначе, угостить зверя – и, даже не взглянув на Славку, выскочила за дверь. Славко с королевой остались в покоях одни.
– Уверена, вы подружитесь, – сказала с надеждой Варналена. Легко поднялась и вытащила из низенького комодца изрядной работы сундучок. – Передай это вместе с посланием в руки королеве альвов Властилене. И смотри поосторожней: под крышкой смертельный яд. Может, он уже потерял силу, сколько лет прошло… Ох, сколько же прошло лет…
Внутри, на бархатной подстилочке, лежал странный предмет, похожий на кисть. Но волоски явно были металлическими – отливали зловещим стальным блеском. Не блестели только острые, словно иглы, концы. Их покрывал рубиновый налет, похожий на запекшуюся кровь. Казалось, это был цвет самой смерти…

Осенью 2015 года в издательстве «Азбука» выходит новый роман Марии Семеновой «Тайный воин», первая книга задуманного многокнижия «Братья». 
Предлагаем читателям главы из романа. 

НАЧИН 
Ветка рябины 
– Наша девчушка гоит ли? – спросил мужчина. – Все из памяти вон, Айге, как ты ее назвала?
Женщина улыбнулась:
– Больше ругаю Баламошкой, потому что она умница и опрятница. А так – Жилкой.
Мужчина рассеянно кивнул:
– Жилкой… ну да. Привезешь однажды, покажешь.
Если бы не разговор, ускользавший от посторонних ушей, они выглядели бы самыми обычными странствующими торгованами, каких много в любом перепутном кружале. Двое крепких молодых парней, скромно помалкивавших в уголке, сошли бы за сыновей.
– Привезу, – пообещала Айге. – Вот наспеет, и привезу. Ты, Ветер, едешь ли за новыми ложками по весне?
Он снова кивнул, поглядывая на дверь:
– В Левобережье… за Шегардай.
– А я слышала, гнездари бестолковы, – поддела Айге.
Ветер усмехнулся, с уверенной гордостью кивнул на одного из детин:
– Вот гнездарь!
В большой избе было тепло, дымно и сыровато. В густой дух съестного вплетались запахи ношеных рубах, сохнущей кожи, влажного меха. По всем стенам сушилась одежда. Снаружи мело, оттепель раскачивала лес, ломала деревья, забивала хвойник густыми липкими хлопьями. Хорошо, что работники загодя насушили целую сажень дров. Все знают, что печь бережливее греет скутанная, но гостям по сердцу, когда в отворенном горниле лопаются поленья и дым течет живым коромыслом, ныряя в узенький волок. А гости были такие, что угодить им очень хотелось. В кружале третий день гулял с дружиной могучий Ялмак по прозвищу Лишень-Раз. С большого стола уже убрали горшки и блюда с едой, воины тешили себя игрой в кости.
– Учитель… – подал голос парень, сидевший рядом с наставником.
Вихры у него были пепельные, а глаза казались то серыми, то голубыми.
Ветер не торопясь повернул голову:
– Что, малыш? Спрашивай.
– Учитель, как думаешь, где они все это взяли?
За стеной, в просторных сенях, бойко шел торг. Отроки продавали добычу. Да и старшие витязи у стола, где выбивали дробь костяные кубики, ставили в кон не только монету. Зарево жирников скользнуло по темно-синему плащу, расшитому канителью. Сильные руки разворачивали и встряхивали его, стараясь показать красоту узорочья – да притаить в складках темное пятно с небольшой дыркой посередине.
Айге положила ногу на ногу и заметила:
– Вряд ли у переселенцев. Те нищеброды.
Ветер пожал плечами. В серых глазах отражались огни, русую бороду слева пронизали морозные нити.
– Источница Айге мудра, – сказал он ученикам. – Однако в поездах, плетущихся вдоль моря, полно варнаков и ворья. Мало ли как они плату Ялмаку собирали.
За столом взревели громкие голоса. К кому-то пришла хорошая игра. Брошенные кубики явили два копья, топор и щит против единственных гуслей. Довольный игрок, воин с как будто вмятой и негоже выправленной левой скулой, подгреб к себе добычу. Кости удержали при нем плащ, добавив резную деревянную чашу с горстью серебра и тычковый кинжал в дорогих ножнах.
Ветер задумчиво проводил взглядом оружие:
– А могли и с соищущей дружиной схватиться…
Беседа тянулась вяло, просто чтобы одолеть безвременье ожидания.
– Отважусь ли спросить, как нынче мотушь? – осторожно полюбопытствовала Айге.
Ученики переглянулись. Ветер вздохнул, голос прозвучал глухо и тяжело:
– Живет, но не знает меня.
– А о единокровных что-нибудь слышно?
Ветер оторвался от наблюдения за игрой, пристально посмотрел на Айге:
– Двоих, не желавших звать меня братом, уже преставила Владычица…
– Но младший-то жив?
Глаза Ветра блеснули насмешкой.
– Говорят, Пустоболт объявился Высшему Кругу и вступил в след отца.
– Пустоболт, – с улыбкой повторила Айге.
– Если не врет людская молва, – продолжал Ветер, – старый Трайгтрен ввел его в свиту. Может, ради проворного меча, а может, надеется, что Болт еще поумнеет.
Над большим столом то и дело взлетал безудержный смех, слышалась ругань, от которой в ином месте давно рассыпалась бы печь. Здешняя, слыхавшая и не такое, лишь потрескивала огнем. Канительный плащ так и не сменил обладателя, увенчавшись витой гривной и оплетенной бутылкой. Щедрый победитель тут же распечатал скляницу, пустил вкруговую. Как подобало, первым досталось отхлебнуть вожаку. Под хохот дружины Лишень-Раз сделал вид, будто намерился одним глотком ополовинить бутыль. Он выглядел вполне способным на это, но, конечно, жадничать не стал. Отведал честно, крякнул, передал дальше. Два воина за спиной воеводы стерегли стоячее копье, одетое кожей. Из шнурованного чехла казалась лишь челка белых волос и над ней – широкое железко.
– Учитель, Мятой Роже везет шестой раз подряд, – негромко проговорил второй парень. – Как такое может быть? Ты сам говорил, кости – роковая игра, не знающая ловкости и науки…
Волосы у него были белесого андархского золота, он скалывал их на затылке, подражая наставнику.
Ветер зевнул, потер ладонью глаза:
– Удача своевольна, Лихарь. Ты уже видел, что делает с человеком безудержная надежда ее приманить.
– А вот и он, – сказала Айге.
Через высокий порог, убирая за пояс войлочный столбунок и чуть не с каждым шагом бледнея, в повалушу проник неприметной внешности середович. Пегая борода, пегие волосы, латаный обиванец… Как есть слуга в небольшом, хотя и крепком хозяйстве. Ступал он бочком, рука все ныряла за пазуху, словно там хранилось сокровище несметной цены.
Зоркие игроки тотчас разглядели влезшего в избу.
– Прячь калитки, ребята! Серьга отыгрываться пришел!
Ученик, сидевший подле наставника, чуть не рассмеялся заодно с кметями:
– А глядит, как тухлое съел и задка со вчерашнего не покидал…
– Не удивлюсь, если вправду не покидал, – сказал Ветер.
Томление бездействия сбежало с него, взгляд стал хищным. Глядя на источника, подобрались и парни.
Мужичонка по-прежнему боком приблизился к столу, словно до последнего борясь с погибельной тягой, но тут его взяли под руки, стали трепать по спине и тесней сдвинулись на скамье, освобождая местечко.
– Удачными, – обращаясь к ученикам, пробормотал Ветер, – вас я сделать не властен. А вот удатными… умеющими привести на службу Владычице и удачу мирянина, и его неудачу…
Игра за столом оживилась участием новичка. В прошлые дни Серьга оказал себя игроком не особенно денежным, но забавным. Стоило поглядеть, как он развязывал мошну и вытаскивал монету, которую, кажется, удерживала внутри вся тяга земная. Долго грел в ладони, словно что-то загадывая… потом выложил на стол. Когда иссякли шуточки по поводу небогатого кона, в скобленые доски снова стукнули кости. Пять кубиков подскакивали и катились. Игроки в очередь вершили по три броска; главней всего были гусли, вторыми по старшинству считались мечи. Когда сочлись, Серьга из бледного стал совсем восковым. Его монета, видавший виды медяк с изображением чайки, заскользила через стол к везучему ялмаковичу.
Лишень-Раз вдруг поднял руку – трезвый, несмотря на все выпитое. Низкий голос легко покрыл шум кружала:
– Не зарься, брат! Займи ему, с выигрыша отдаст. А проиграется, все корысть невелика.
Взятое в игре так же свято, как боевая добыча, но слово вождя святей. Мятая Рожа рассмеялся, бросил денежку обратно. Серьга благодарно поймал ее, поняв случившееся как знак: вот теперь-то счастье должно наконец его осенить!
Стукнуло, брякнуло… Раз, другой, третий… Словно чье-то злое дыхание поворачивало кости для Серьги кверху самыми малопочтенными знаками: луками да шеломами. Медная чайка снова упорхнула на тот край. Серьга низко опустил голову. Если он ждал повторного вмешательства воеводы, то зря. Ялмак не зря носил свое прозвище. А вот ялмаковичу забава полюбилась. Монетка, пущенная волчком, вдругорядь прикатилась обратно. Серьга жадно схватил ее…
– Бороду сивую нажил, а ума ни на грош, – прошипел Ветер.
…и проиграл уже бесповоротно. Дважды прощают, по третьему карают! Витязь нахмурился и опустил денежку в кошель.
Ближний ученик Ветра что-то прикинул в уме:
– Учитель… Ему правда, что ли, двух луков до выигрыша не хватило? Обидно…
Ветер молча кивнул. Он смотрел на игроков.
Серьгу у стола сочувственно хлопали по плечу:
– Ступай уж, будет с тебя. И обиванец свой в кон вовсе не думай, застынешь путем!
Серьга, однако, уходить не спешил. Он медленно покачал головой, воздел палец, двигаясь, словно вправду замерзший до полусмерти. Рука дернулась туда-обратно… нырнула все же за пазуху… вытащила маленький узелок… Серьга развернул тряпицу на столе, будто не веря, что вправду делает это.
– Как же Ты милостива, Справедливая, – шепнула Айге.
На ветошке мерцала серебряной чернью ветка рябины. Листки – зеленая финифть, какой уже не делали после Беды, ягоды – жаркие самограннички солнечно-алого камня. Запонка в большую сряду красной госпожи, боярыни, а то и царевны! Воины за столом чуть не на плечи лезли друг дружке, рассматривая диковину. Сам Ялмак отставил кружку, пригляделся, протянул руку. Серьга сглотнул, покорно опустил веточку ему на ладонь. Посреди столешницы уже росла горка вещей. Недаровое богатство, кому-то достанется!
Воевода не захотел выяснять, какими правдами попало сокровище к потертому мужичонке. Лишь посоветовал, возвращая булавку:
– Продай. Сглупишь, если задаром упустишь.
Серьга съежился под тяжелым взглядом, но ответил как о решенном:
– Прости, господин… Коли судьба, упущу, а продавать не вели…
Ялмак равнодушно передернул плечами, снова взялся за кружку.
И покатились, и застучали кости… На Серьгу страшно стало смотреть. Живые угли за ворот сыпь – ухом не поведет! И было от чего. Диво дивное! Им с Мятой Рожей все время шли равные по достоинству знаки. Кмети, уже отставшие от игры, подбадривали поединщиков. Остался последний бросок.
Вот кубиками завладел ялмакович. Коснулся оберега на шее, дунул в кулак, шепнул тайное слово… Метнул. Кмети выдохнули, кто заорал, кто замолотил по столу. Мятой Роже выпало четверо гуслей и меч. Чтобы перебить подобный бросок, требовалось истое чудо.
Серьга, без кровинки в лице, осоловелые глаза, принял кости и, тряхнув кое-как, просто высыпал на стол из вялых ладоней.
И небываемое явилось. Четыре кубика быстро замерли… гуслями кверху. Пятый еще катился, оказывая то шлем, то щит, то копье. Вот стал медленнее переваливаться с боку на бок…
…лег уже было гуслями… Серьга ахнул, начал раскрывать рот…
…и кубик все-таки качнулся обратно и упокоился, обратив кверху топор.
Серьга проиграл.
Крыша избы подскочила от крика и еле встала на место, дымное коромысло взялось вихрями. Мятой Роже со всех сторон предлагали конаться еще, но ему на сегодня испытаний было довольно. Он сразился грудью на выигранное богатство, подгреб его к себе и застыл. Потом встрепенулся, поднял голову, благодарно уставился на стропила, по-детски заулыбался – и принялся раздавать добычу товарищам, отдаривая судьбу. Серьга тупо смотрел, как рябиновая веточка, в участи которой он более не имел слова, блеснула камешками перед волчьей безрукавкой вождя.
– Спасибо за вразумление, воевода, твоя мудрость, тебе и честь!
Ялмак отхлебнул пива. Усмехнулся:
– На что мне девичья прикраса? Оставь у себя, зазнобушке в мякитишки уложишь.
Воины захохотали, наперебой стали гадать, какой пышности должны оказаться те мякитишки…
Ветер кивнул ближнему ученику:
– Твой черед. Поглядим, хорошо ли я тебя наторил.
Парень расплылся в предвкушении:
– Учитель, воля твоя!
Обманчиво-неспешно поднялся, выскользнул за порог. Разминулся в дверях с кряжистым мужиком, казавшимся еще шире в плечах из-за шубы с воротом из собачьих хвостов. Лихарь понурил белобрысую голову, пряча полный ревности взгляд. Айге отломила кусочек лепешки, обмакнула в подливу.
– И надо было мне тащиться в этакую даль, – шутливо вздохнула она. – Кому нужны скромные умения любодейки, когда у тебя встают на крыло подобные удальцы!
Ветер улыбнулся в ответ:
– Не принижай себя, девичья наставница. Кости могли лечь инако…
Веселье в кружале шло своим чередом. Витязи цепляли за подолы служанок, хвалили пиво, без скупости подливали Серьге: не журись, мол, день дню розь, выпадет и тебе счастье. Он кивал, только взгляд был неживой.
Черева у дружинных вмещали очень немало. Обильная выпивка все равно отзывала наружу то одного, то другого. Мятая Рожа было задремал у стола, но давняя привычка не попустила осрамиться. Воин протер глаза, вынул из-под щеки ставший драгоценным кошель и на вполне твердых ногах пошел за дверь отцедить. Миновал в сенях отроков, занятых торгом, кивнул знакомым коробейникам из Шегардая и Сегды…
Наружная дверь отворилась с мучительным визгом, в лицо сразу ринулись даже не хлопья – сущее крушье, точно с лопаты. Мятая Рожа не пошел далеко от крыльца. Повернулся к летящей па́ди спиной, распустил гашник, блаженно вздохнул… Он даже не отметил прикосновения к волосам чего-то чуть более твердого, чем упавший с ветви комок. Ну проросла в том комке остренькая ледышка, и что?..
Ялмакович открыл глаза, кажется, всего через мгновение. Стоя на коленях в снегу, тотчас бросил руку за пазуху, проверить, цел ли кошель. Кошель был на месте. Только… только не ощущались сквозь мягкую замшу самогранные ягодки под зубчатыми листками, которые ему уже понравилось холить…
Другой витязь, в свой черед изгнанный пивом из тепла повалуши, едва не наступил на Мятую Рожу. До неузнаваемости облепленный снегом, тот шарил в сугробе, пытался что-то найти. Боевые побратимы долго рылись вместе, споря, достоило ли во избежание насмешек умолчать о пропаже – либо, наоборот, позвать остальных и раскопать все до земли.

Серьга волокся заметенной, малохожей тропой, плохо понимая куда. В глазах покачивался невеликий, но тяжеленький ларчик. Доброго старинного дела, из цельной, красивейшей, точно изнутри озаренной сувели… ларчик, ключ от которого посейчас висел у него, Серьги, кругом шеи, гнул в три погиба… Из метельных струй смотрели детские лица. Братец Эрелис и сестрица Эльбиз часто открывали ларец, выкладывали узорочье. Цепочки финифтевых незабудок – на кружевной платок матери. Серебряный венец, перстни с резными печатями – на кольчугу отца.
Он знал, как все будет. Ужас и непонимание в голосах:
«Дядюшка Серьга… веточку не найти…»
И он пойдет на поклеп, а что делать, ведь Космохвост за утрату их пальцем не тронет, ему же – голову с плеч.
«А вы, дитятки, верно ли помните, как все назад складывали?»
И – две горестно сникшие, без вины повинные головенки…
И – раскаленной спицей насквозь – взгляд жуткого рынды…
И – нельзя больше жить, настолько нельзя, что глаза уже высмотрели над тропой сук покрепче, а руки вперед ясной мысли взялись распутывать поясок. Длинный, с браным обережным узором, вытканный на берде старательными пальчиками, все бы по одному перецеловать: «Носи на доброе здоровье, дядька Серьга…»
– Постой, друже! Умаялся я тебя настигать.
Злосчастный слуга не сразу и понял, что голос прозвучал въяве и что обращаются вправду к нему. Вздрогнул, обернулся, только когда ворот сжали крепкие пальцы.
Незнакомец годился ему в сыновья. Серые смешливые глаза, в бровях застряли снежные клочья, на ногах потрепанные снегоступы… Серьга успел решить, что нарвался на лиходея, успел жгуче испугаться, а потом обрадоваться смерти, только подивившись: да много ли у него, спустившего хозяйское достояние, надеются отобрать? – но против всякого ожидания человек вложил ему в ладонь маленькое и твердое и замкнул руку, приговорив:
– Утрись, не о чем плакать.
Серьга стоял столбом, пытаясь поверить робкому голосу осязания. И таки не поверил. Мало ли что причудится сквозь овчинную рукавицу. Послушно утерся. Бережно расправил ладонь… Света, гаснувшего за неизмеримыми сугробами туч, оказалось довольно. Серьга упал на колени, роняя с головы столбунок:
– Милостивец… отец родной…
Все качалось и плыло. Возвращаться с исподнего света оказалось едва ли не тяжелее последнего безвозвратного шага.
– Встань, друг мой, – сказал Ветер. Нагнулся, без большой надсады поставил Серьгу на ноги. – Мне будет довольно, если ты вернешь булавку на место и никогда больше не подойдешь к игрокам, искушающим Правосудную. Служи верно Эрелису и Эльбиз, а я рядом буду… – Он выпустил Серьгу и улыбнулся так, словно вечный век его знал. Собрался уже уходить, но вспомнил, подмигнул. – Да, смотри только, Космохвосту молчи… Он добрый малый, Космохвост, одного жаль, недалекий. Да что с рынды взять! Никому не верит, не может в толк взять, кто истинные друзья.
Серьга опустил взгляд всего на мгновение – убедиться, что рябиновая гроздь вправду переливается в ладони. Когда он снова поднял глаза, рядом никого не было. Лишь деревья размахивали обломанными ветвями, стеная и жалуясь, точно скопище душ, заблудившихся в междумирье.

ДОЛЯ ПЕРВАЯ 
Через реку 
– Стой, ребятки!
Первым хозяйскому оклику внял пес. Уселся, задышал, вывалив из пасти язык. Обвис веревочный потяг, груженые санки накатили еще пядь и замерли, не достигнув откинутого хвоста. Потом остановились мальчишки.
– Что, а́тя? – спросил старший.
Жог смотрел на сыновей, переводя дух. Он торил путь, ломал снегоступами наст. От шерстяной верхней рубахи шел пар, теплый кожух вовсе ехал на санках.
Мальчишки, румяные от ходьбы, одинаково опирались на кайки.
– Оглянитесь, – велел отец.
Они стояли на самой середине реки. Позади, за оплывшими нагромождениями торосов, под серым куполом неба высился матерый северный берег. Отвесные, обросшие ледяными бородами кручи, тянущиеся на множество верст. Рослый лес наверху выглядел седоватой щетинкой.
Жог коснулся пальцами снега, кланяясь далеким утесам:
– Прости, батюшка Коновой Вен.
– Не поминай лихом, – отозвались дети.
Жог невольно улыбнулся, глядя на два лохматых затылка, темноволосый и золотой. Добрые сыновья. Не стыд людям показать.
Когда двинулись дальше, младший догнал отца:
– Атя, дай буду тропить?
Ему было десять лет, он помнил солнце и считал себя взрослым. Он совсем недавно подарил печному огню прядь волос, заплел косы и привесил к поясу нож, а это обязывало.
Жог кивнул:
– Давай, Све́тел.
Сын обошел его, захрустел снегоступами, начал крушить льдистую корку. Жог чмокнул губами, поднимая улегшегося пса. Зы`ка послушно вскочил, на потяге звякнули колокольцы. Старший сын, Сква́ра, лукаво щурил глаза, поглядывая в спину братишке. Не иначе прикидывал, надолго ли того хватит.
Здесь, кажется, было самое морозное место на перегоне между двумя зеленца́ми. Тело начало остывать. Жог повел плечами, рукавицей сбил окидь с рубашки, взял из саночек кожух.
Тропить было нелегко. Светел сгоряча положил себе дойти до левого берега, но уже через полверсты засопел, тяжело отдуваясь. Взрослый мужской почет требовал немаленькой платы.
Еще через несколько сотен саженей показалось впору просить смены, но Светел все продолжал тащить пуды, повисшие на ногах. А каждую подними, да не зацепив носком ледяного края. Переставь, навались – и наракуй опять у колена… Светел чуть не плакал, упрямо отказываясь сдаваться. Мимо прохрустел лыжами Сквара:
– Пусти погреться, брати`ще.
И пошел колоть лапками ледяной череп. Любо-дорого посмотреть, как ставил ноги. Светел завистливо вздохнул, сваливаясь назад. Это ж Сквара. Его на лыжах уморить мог только отец, и то с натугой.
Жог посмотрел, как проворно мелькают заплатки на кожаных штанах старшего сына. Ближе к зеленцу надо будет парню напомнить, чтобы натянул новые. А то ввалится во двор каков есть, сраму не оберешься.
Обрывы Конового Вена помалу отодвигались, истаивали, пропадали в тумане. Трое походников рассчитывали вновь поклониться им дней через пять-семь.

Левый берег Светы`ни был низменным. За невысокой грядой лежали топи, торфяники и заболоченные озера. Прежде здесь были шумные птичьи угодья. То кликуны присядут на отдых, то утки птенцов выведут. Дальше начинались отлогие холмы, поросшие лесом, но во время Беды лес сгорел, подожженный упавшим сверху огнем. Теперь до самого окоема простирался бедовник. Зимой, в крепкий мороз, по снежной пустоши славно бежалось бы на больших лыжах. Сейчас стояла середина лета, самые долгие дни.
– Атя, а дядька Подстега приедет? – спросил Светел, когда остановились передохнуть и отец начал стружить рыбу. – С теткой Дузьей и… ну…
Он досадливо притопнул обутой в лапку ногой. Имя сверстника, виденного полтора года назад, ускочило из памяти.
– Озноби`шей, – подсказал Сквара.
– Я помнил!
– Приедут, – кивнул Жог. – Захотят же узнать, как там И`вень.
Светел спросил:
– Вдруг Ивень сам с котлярами пожалует? Свидеться?
– А позволят? – пробормотал Сквара. – Им там, люди сказывают, велят родню позабыть…
«Мало ли что велят!» – хотел возразить Светел, но такие слова с набитым ртом не говорят. Он принялся торопливо жевать. Зубы тотчас заломило от холода. Вот что получается, когда жадничаешь и неправильно ешь.
– Ты за восемь лет позабыл бы? – спросил Жог.
Сквара помолчал, негромко ответил:
– Ни за что.
«А Лыкасик? – подумал Светел. – Забудет своих?..»
Отец покачал головой:
– Люди разное бают о том, что с уведенными становится. Может, и не врут, что они мать родную потом идут убивать.
Светел наконец проглотил рыбу, но хвалиться памятью стало вроде незачем. Он нахмурился, сказал другое:
– Праведные цари не посылали матерей губить.
Жог тоже свел брови, но по другой причине.
– Ты вот что, – строго напомнил он младшему. – Как придем, смотри поменьше болтай. И в мыльню с чужими не соблазняйся!
Светел опустил голову, уронил золотые вихры на глаза:
– Не соблазнюсь, атя.
На самом деле за время дороги отец успел повторить наставление семьдесят семь раз. Все знал младшего бессмысленным дитятком, неспособным усвоить сказанное однажды.
– А ты присмотри, – велел Жог старшему.
– Присмотрю, атя, – пообещал Сквара и взъерошил голову брату.
Сам он выглядел настолько близким подобием отца, насколько вообще это возможно. Только пока не вытянулся в рост и не нажил надо лбом серебряных прядей. Ничего: зато видно, каков станет красавец. Если доживет, подобно Жогу Пеньку, до тридцати восьми лет.
– Не всех в воинское обучение берут, – сказал он больше затем, чтобы подбодрить младшего брата. – Да что впусте гадать. Вот придем, сами увидим.
Светел долго молчал, потом перестал хмуриться, спросил:
– А как думаешь, тетка Дузья пряничков напекла?..

У всякой матери болит сердце о детях. Даже если сама она уплывает в печальное белое небытие.
Когда случилась Беда, тяжко раненная Мать Земля напрягла последние силы – и населенная твердь растворилась множеством живородных ключей. Эти кипуны и теперь били сквозь погребальные пелены снега, источая вар, согретый сердцем глубин. Ключища, особенно крупные, собирали кругом себя всякую жизнь, звериную и людскую. В первый год после Беды целые деревни переползали ближе к теплу. Люди разбирали вековые избы, бревно за бревном везли на новое место. Теперь жизнь вошла в русло, худо-бедно наладилась.
То, что в Левобережье опять наехали котляры, иные толковали как верный знак возвращения спокойных, мирных времен. Кому был черед собирать в дальний путь сына, гордились, устраивали веселье. Гнездари созывали в гости родню, ближнюю и не очень. Приглашали друзей. Даже дикомытов с правого берега.
Походники собирались заночевать в небольшом, удачно расположенном зеленце меж холмов. Родники здесь были несильные, жилую весь с банями и зелеными прудами вытянуть не могли. А вот хорошая зимовьюшка в распадке стояла. Как раз до утра переждать странствующему человеку. С печкой и запасом дров, который совестливый гость обязательно возобновит перед тем, как на прощание поклониться порогу.
Уже падали сумерки, иначе над чащей виднелись бы завитки пара. Лес, уцелевший со времени Беды, начинался двумя большими елками. Они стояли рядом, трогая одна другую ветвями. Не поймешь, из одного корня растут или из разных: место, где ствол проницал землю, таилось под пятью аршинами снега.
– Смотри! – сказал Сквара младшему брату. – Как есть мы с тобой!
Жог улыбнулся. Идти до зимовья оставалось не более полутора верст.
Светел обернулся к отцу:
– А вдруг дядька Де́ждик вперед нас прошел?..
Ответил Сквара, чья очередь была прокладывать путь.
– Может, как раз встретимся, – сказал он, поглядывая на лес.
Свет быстро уходил с неба, но путники вступили в длинный ложок, и Сквара высмотрел под деревьями чужую ступень. Светел вымотался уже до того, что думал только о лежаке под кровом избушки, но при этих словах у него разом прибыло сил. Он живо догнал старшего брата, потом даже выскочил вперед прямо по целине. Склонился над следами, с торжеством выпрямился:
– Подстегины лапки! И теткины, и…
– Ознобишины, – ехидно встрял Сквара.
Светел гневно повторил:
– И Ознобишины!
Однако держать сердце на брата долго не мог. Оба расхохотались.
Может, где-то витали лыжные делатели получше Жога Пенька, но здесь про них не слыхали. Люди снаряжались издалека, чтобы купить у него быстрые лыжи для торных дорог или охотничьи лапки. Сыновья уже помогали Пеньку плести снегоступы, а следы узнавали едва не лучше отца.
Потом Сквара потянул носом воздух, удивился:
– Ступень утренняя, а дымом не пахнет.
– Может, сразу дальше пустились? – предположил Светел. – Там всего ничего…
– Может, и пустились, – сказал Жог. – Вы вот что, оба, тишкните.
Зыка в упряжке вдруг заворчал, насторожил уши. Жог остановился, глядя вперед. Потом нагнулся к саням, вытащил свой лук и надел тетиву. Повесил на правое бедро тул, открыл берестяную крышку. Сумерки сделали цветные перья одинаково серыми, но Жог и ощупью знал, где какая стрела.
Он отстегнул потяг и поставил сыновей тащить санки, а сам взял Зыку, вышел вперед.
Левобережье – это не своя чаща. Дома по окликам птиц, по дальнему вою можно определить, где в лесу человек. И даже иногда – кто таков. Здесь все не то, все не так. Здесь никакая предосторожность не помешает.
У последней горки перед зимовьем ворчание кобеля перешло в глухой рык, злой и угрюмый. Жог потянулся за стрелой, но убрал руку. Врагов впереди не было. Только чувство беды, осязаемо плотное, как запах. Походники молча, скорым шагом одолели последний подъем.
Теплые ключи журчали и булькали, вызванивая свою мирную песенку. Над кипуном, одевая инеем сосны, вихрился густой пар. Больше ничего мирного на поляне не было. Между родниками и приоткрытой дверью зимовья чистый снег обтаял и потемнел. Посреди лужи, раскинув руки и ноги, белело наготой женское тело.
Сверху к нему бесстыдно и властно приникло тело мужчины.
Деждик Подстега и его жена Дузья.
Остолбеневший Жог узнал старинных друзей и успел дико подумать, с чего это они взялись «играть» не у печки, а в холодном снегу. Ему понадобилось мгновение, чтобы понять: супруги не двигаются.
– Тетя Дузья… – заикаясь, выговорил Светел.
Все трое живо скатились с горки. Еще на что-то надеясь, побежали к Подстегам. Надеяться оказалось поздно. Тела уже остывали. Кто-то, очень лихо управлявшийся с самострелом, всадил меткий болт Деждику под лопатку. Потом добил ударом копья, точно лося на охоте. Женщине досталось в сердце ножом. С обоих спороли одежду и бросили в снег, как на брачное ложе.
Вот и все пряники…
Между прочим, санки с подарками, почти такие же, как у Пеньков, стояли под стеной избушки совершенно нетронутые. Кто-то глумливо помочился на них, а полсть даже не взрезал. Этот кто-то пришел не разбой творить – убивать и желал всем послать про то весть. Один упряжной пес лежал у полозьев, второй, похоже, вскинулся на врагов. Самострельный болт отбросил его, пригвоздил к бревнам. Там он и висел, распахнув пасть в оскале последней ярости.
– Ознобиша!.. – позвал Сквара вполкрика.
Он помнил: младший сын Подстеги нрава был не отчаянного. А ну влез с перепугу на елку да так там и мерзнет, не смея спуститься?..
Никто не откликнулся.
Ознобиши не оказалось ни в избушке под лежаком, ни на крыше, ни где-нибудь за наледями.
Жог высек огня. Не для костра, не для печки – какая тут печка! Растеплил свечу, забранную стеклышком походного светильничка. Сквара, лучший следопыт, низко пригнулся к земле.
Пенек первым придумал ковать лапки ледоходными шипами, чтобы на косогорах, до блеска выглаженных ветром, не скользила нога. Он же взялся устраивать в плетенке отверстие под носком валенка, чтобы свободнее качалась ступня. На снегоступах убийц не было ни шипов, ни отверстий. Четверо явились издалека.
Один вершил расправу, второй наблюдал, стоя у окраинных сосен. Может, держал самострел наготове, но тетиву не спускал. Двое других еще прежде убития свели прочь Ознобишу. Малец уходил оглядываясь, правда, бежать не пытался и подавно в драку не лез. Сделав дело, первые двое тоже ушли.
Тут вспомнишь, чем бабка в детстве стращала. Левый берег левый и есть, чего здесь доброго ждать!
Жог с сыновьями долбили мерзлый снег складными лопатками, взятыми из саней. Светел трясся и кусал губы, но не хныкал. Семь лет назад он уже видел смерть. Очень близкую. Очень страшную. Такую, что не сразу выдумаешь страшней.
Дно ледяной ямы застелили одеждой, собранной на поляне.
На полсти, взятой в избушке, перетащили Деждика.
Уложили рядом жену.
Скутали той же полстью беззащитную наготу.
Пепельные женские косы в узорных лентах замужества, растрепанные, набрякшие кровью… Лицо мужчины, казавшееся сосредоточенным и спокойным…
Потом долго носили из ключища мокрые камни, выворачивая какие потяжелей.
Может, доберутся горностаи и вездесущие мыши. Но не росомахи с волками. А медведей здесь давно никто не видал. Это временная могила. Вот кончится праздник, уедет с котлярами Лыкасик, тогда и можно будет сложить Подстегам честный погребальный костер…
Сквара что-то бормотал насчет того, чтобы пройти по следам и выручить Ознобишу, но сам понимал: пустошное мелет. Похитчики были воинами, наторевшими убивать. Куда против них лыжному делателю с двоими мальчишками. Только самим сгинуть, чтобы Подстегам не скучно было одним на Звездном Мосту.
Кончив тягостный труд, походники уже не чуяли ни рук, ни ног. А ничего не поделаешь, пришлось вновь завязывать путца и уходить. Не здесь же ночевать, у оскверненных смертью ключей.
Сквара повел младшего к санкам:
– Садись, я толкать буду.
Светел в ответ то ли заскулил, то ли зарычал. Отпихнул брата, пошел сам. Жог молча тропил.
Они-то радовались готовому следу, они-то ждали встречи, теплого ночлега и разговоров, а утром – веселого, с прибаутками, совсем не тяжелого последнего перехода…
Ведать бы заранее, как все обернется.
А и ведали бы, что толку?..
Жог беспощадно гнал еще не меньше трех верст. Сквара временами сменял отца. Светел тоже пытался, но не выстаивал долго.
Наконец Пенек воткнул посох в снег.
Взялся было за рыбу, но оставил. Ни у кого горло не принимало.
Сквара молча покормил пса. Наконец улеглись.
Повозились в просторных кожухах, утянули руки из меховых рукавов. Заправили внутрь мягкие куколи: и ворот замкнут, и подушка готова. Так и свернулись на снегу возле саней, словно в спальных мешках.
Все как в прежние ночи, да немного не так. Мальчишки сразу заснули, Жог остался стеречь.
И не только затем, чтобы никто не проспал погибельного онемения.
У Рыжика была мягкая-мягкая шерстка: щенячий пух, еще не проросший жесткой щетиной. И несоразмерные, неуклюжие крылья с нежными перепонками. Малыш кувыркался в теплом песке, ерзал вверх пузом. Аодх все боялся, не повредил бы хрупкие крылья. Друзья только учились внятно беседовать, но мальчик ощущал веселое удивление щенка. Ты же, мол, не боишься пальцы сломать, когда за ухом чешешь?.. 
Взрослые сука и кобель кружили высоко в небе: что-то вдалеке привлекло их внимание. Синими-синими были глубокие небеса в россыпи стоячих кучевых облаков… 
Смотреть бы в них и смотреть, пока возможность была. 
Солнце вдруг померкло. Гранитные скалы за лукоморьем из красных сделались черными. Издали, стелясь по земле, ударили чудовищные лучи багрового, огнистого света. Сполохи, застревавшие на зубцах крепостных башен, испускала великая туча, внезапно вставшая у небоската. С берега моря она казалась мелкобугристой, как туго завитое руно, но некоторым образом даже издали ощущалась неимоверная сила, ворочавшаяся внутри. У тучи не было макушки. Она уходила куда-то в небо – сквозь небо – на непредставимую высоту, прямо туда, где по ночам горят звезды. Дымный, чуть выгнутый хвост истаивал вдали не оттого, что рассеивался, просто в те горние сферы глаз человеческий уже проникнуть не мог. Низ тучи понемногу начинал оплывать… Растекаться на стороны, заполнять окоем, набухать кровавым свечением… Медленно-медленно валиться прямо на город… 
Пасть матери сомкнулась на загривке щенка. Кобель схватил за рубашку маленького Аодха. Громадные крылья с неистовой яростью гребли под себя воздух. Симураны пытались разминуться со смертью, стремительно мчавшейся на Фойрег. 
Они были уже высоко, так высоко, что недоставало воздуха ни для дыхания, ни на опору крыльям, когда палящая туча насела на город. Она клубилась и текла по земле, столь плотная, что куски холмов плыли и кувыркались в ней, точно поплавки в бурной реке. Огненное дыхание испепеляло все сущее. И лес на корню, и бревна стен, и живую плоть. Попадавшееся на пути даже не вспыхивало – испарялось бесследно легкими хлопьями, подлетевшими к кузнечному горну… 
Туча прокатилась над Фойрегом, и Фойрег перестал быть. Остались завалы мертвого пепла, насухо выкипевшая гавань да кое-где каменные, точно облизанные, багрово светившиеся подклеты домов. Небо над останками города дрожало от непредставимого жара. Жар достиг высоты, где уходили прочь два симурана, и опалил им шерсть, но симураны продолжали лететь… 
Кобель в последний миг успел прикрыть собой подругу и обоих детей. Полуослепший от незримого пламени, уже понимая, что гибнет, он не сдавался. Несколькими бешеными взмахами сумел нагнать суку и опустить трехлетнего Аодха ей на спину. Тот сразу вцепился, вжался всем телом в опаленную гриву. Подтянул к себе Рыжика, вынутого из материнских зубов… Какое-то время кобель еще держался внизу, принимая на себя волну за волной смертельного жара. Потом перепонки на его крыльях пошли кровавыми волдырями и почернели. Он стал проваливаться вниз, вниз, вниз, в раскаленное небытие. А еще через несколько невыносимых мгновений израненную суку подхватил и спас могучий поток ледяного сивера, пытавшегося противостоять вселенской Беде… 

Светел ощутил падение в жуткую бездну и проснулся, дрыгнув ногами.
Ночная темень уже синела, понемногу рассеиваясь. Сквара сидел на санях и щипал себя, чтобы не падала на грудь голова. Рядом, вытянувшись в снегу, спал отец.
Его третий отец после спасителя-симурана и седого величественного человека, носившего в волосах каменную звезду.
Светел широко раскрыл глаза, стал смотреть на Жога и Сквару. Так, словно у него еще и этих прямо сейчас хотели отнять.
«Надо было небом любоваться, пока оно не исчезло. И Ознобиша, родителей обнимая, небось знать не знал, что больше не доведется. А я о чем думал, когда атя сказал кланяться Вену?.. Вот возьмут налетят… с самострелами… тоже за тридевять земель в неволю сведут… буду вспоминать, как последний раз оглянулся. Как на маму серчал, что за валами при всех, точно маленького, гладила по головке…»
Со вчерашних казней жаловалось все тело, но сон рассеялся без следа. Сквара заметил взгляд младшего, подобрался к нему, обогнув санки. Спросил шепотом:
– Опять приснилось, братище?
Светел со всхлипом втянул воздух.
– Я не попрощался… – кое-как выговорил он. – Перед Бедой…
И потянул носом, отчаянно стиснув зубы.
Сквара обнял его. Он был на два года старше. Светелу временами казалось, что вдвое.
– Никто тогда не успел.
Светел не выдержал, вцепился в него, ткнулся лбом в грудь. Он очень хотел рассказать Скваре, что хуже смерти боится потерять его, атю и маму. И еще, что станет лекарем и будет всех лечить, чтобы подольше не умирали. Много чего хотел сказать, только слова наружу не шли.
Сквара легонько встряхнул его, нагнулся к уху:
– Брат за брата, встань с колен…
– И не надо каменных стен, – проглотив горячий комок, так же тихо шепнул в ответ Светел.
Это были их особенные, заветные слова, оклик и отклик, зов и отзыв. Светел как-то сразу понял, что все будет хорошо.
Сквара стащил с левой руки варежку:
– На вот, лекарь, попользуй.
Светел схватил его руку своими двумя и некоторое время гладил и грел. На указательном пальце не гнулся последний сустав. Сквара не шутя уверял: без «братища» весь перст так и отсох бы. Светел подозревал про себя, что мать была права и лекарь из него никудышный, ведь сгиб так и не заработал.
Поднявшись, Опенки стали потихоньку начинать день. Сквара тонким лезвием снял кожу с мерзлого шокурового бока, поставил рыбину головой на чистую доску и ловко взялся стружить. Подошел Зыка, уселся в сторонке. Стал глядеть несытыми глазами, до того умильно облизываясь, что, конечно, получил кусочек на пробу. Светел тщательно размял зеленый ком горлодера. Чеснок на Коновом Вене давно уже не вызревал, но мать и бабушка умели так квасить мох с водорослями из теплых прудов, что люди узнавали истовый чесночный запах и вкус. Даже хвори зеленый чеснок отгонял настолько же люто.
Все приготовив, разбудили Жога.
– Ешь, атя, – сказал Сквара.
Придвинул отцу горку самых жирных и лакомых стружек: с горба и пупка. Они не просто вкусны. Они дают силу тому, кто себя трудит больше других.
Пенек хмыкнул в бороду. Однако угощение взял.
Рыбью шкурку и кости с кишками оставили на снегу, зверям здешнего Лешего.
Надели на пса шлейку-алык, так и не высушенную в зимовье. Пристегнули потяг, двинулись дальше.
Ледяной череп, прихваченный ночным морозом, был сущие кары. Светел сразу вышел тропить. Ему тоже досталось немного шокурового жира, добрый вкус еще держался во рту. Мать перед походом все шпыняла Сквару, наказывала, чтобы в дороге младшенького не обидел: вот, мол, ужо я тебе!.. Сквара улыбался, молчал…

Аодх тогда еще дичился в новой семье. Он совсем не знал языка и трудно привыкал к чужому имени: Светел. Так хвалили его Пеньки, не надеявшиеся правильно выговорить андархское рекло мальчишки. Золотоголовый, золотоглазый приемыш таился в углу, обхватив руками коленки. Вздрагивал от громкого голоса. Живмя жил в избе, не шел даже во двор. Все боялся, вдруг небо снова падать начнет. 
Сквара показывал ему игрушечный лук, но он ежился и прятал лицо. 
Когда все разошлись, Аодх начал оглядываться. Почти сразу приметил под сыпухой, возле самой божницы, одну из немногих покупных вещей в избе, выставленную на погляд. Красивую голубую чашу с тонкими стенками, сквозистыми на просвет. 
Дома было много таких чаш… И не только таких… 
Захотелось прикоснуться, погладить. Попросить чуда о возвращении неворотимого… Мальчик влез на лавку, как мог вытянул руку, поднимаясь на цыпочки. Достал наконец… Движение вышло неуклюжим. Посудина закачалась. Словно бы потопталась на полице – и обманчиво медленно опрокинулась вниз. Аодх не успел ее подхватить. 
Чаши фойрегского дела не зря славились прочностью. Она, может, и уцелела бы, угодив на берестяной пол, на толстые половики. Но конечно, должно было случиться как есть худшее. Чаша попала на твердый край лавки и с коротким звоном распалась на две почти равные доли. 
Аодх смотрел на них, придавленный немым ужасом. Вот все и пропало. Сгинуло насовсем. Расточилось… 
В это время из сеней в дверь сунулся родительский сын, Сквара. Аодх немного побаивался его, такого сильного, уверенного и… диковатого, что ли, если с былыми сверстниками равнять. Сквара увидел, что произошло. Быстро глянул на приемыша, взял обломок чаши. Выскочил вон. 
Почти тотчас снаружи донесся сердитый крик матери. 
Сейчас войдет, схватит винного и… 
Аодх, приученный, что справедливой кары не бегают, зачем-то поднял другую половинку чаши, бросился через порог. 
Мать, красная от досады и гнева, голосила на весь двор, таская за ухо Сквару. Тот кривился, прыгал с ноги на ногу, но вырываться не смел. 
Аодх невнятно вскрикнул, побежал к ним. Он заливался слезами, показывал осколок и тыкал себя пальцами в грудь. Вот, вот я, казните! 
Мать обернулась. Тут же все поняла. Выпустила намятое ухо, обняла сразу обоих и тоежь расплакалась. 
Отец выглядывал из ремесленной, держа в руках заготовку для снегоступа. Дедушка закрывал утиный хлевок… 
Поздно вечером, когда все улеглись и затихли, Аодх пригрелся под боком у старшего брата. И впервые за долгое время уснул спокойно и крепко. 
Он еще не умел понять: как того ни желай, минувшее не вернется. Клади новое начало на пепелище былого – вот единственный путь. 
Чашу отец склеил яичным белком. Она и теперь отсвечивала голубыми боками, красуясь рядом с божницей. Пеньки в шутку называли ее братиной…